ГЛАВА 26

Дагфинн не знал, как он сумел вынырнуть из наслаждения, в котором утопал. Ирис, его Цветочек, вздрагивая, лежит под ним. Обвивает его во всех необходимых местах, соприкасаясь так тесно, как только это возможно. Лишь ткань «призраков» разделяет их. Но его изнывающее от похоти тело воспринимает тончайшую преграду как чертову бетонную стену. И именно присутствие этой стены позволило ему вернуть себе хоть какой-то намек на разум, и он отстранился от Ирис. Ощущение от этого было сродни жесточайшей пытке. С каждого сантиметра его кожи, который он был вынужден оторвать от ее тепла, словно срывали кожу, тут же окуная в лютый холод.

Дагфинн содрогнулся, переворачиваясь на спину, и не сумел сдержать мучительного стона. Как же это больно — останавливать себя, когда ты нуждаешься так невыносимо сильно. Ирис со всхлипом потянулась за ним, испытывая его так трудно дающееся самообладание на прочность. Но как бы ни скручивало его тело в жестоком вожделении, Дагфинн помнил, где они и что их окружает. Даже с учетом того, что «ЭП» и защищал от всех поисковых сканеров, но если они с Ирис сорвутся сейчас, то тем, кто их ищет, достаточно иметь уши, чтобы моментально их найти.

Дагфинн сжал зубы, вспоминая, какой шумной была его Ирис в моменты их близости. Каким низким и крышесносно чувственным становился ее стенающий голос, когда он толкался в ее тело. Только от одних этих звуков можно было кончить так сильно, что глаза долго ничего не могли видеть после такого фейерверка. Да и мог ли он ручаться, что, сам добравшись до тела Ирис, будет способен как-то управлять своими стонами? Ведь раньше ему никогда не удавалось совладать со своими реакциями на нее, и он помнил, как саднило его горло каждый раз после оргазма от собственных хрипов и почти животного рева. И, судя по тому, как его крючит от невыносимого желания от одного лишь их поцелуя, ничего не изменилось. Разве что стало еще острее и ярче.

Черт возьми, он не должен себе позволять думать об этом, вспоминать, как это было. Нужно хоть немного прояснить голову, чтобы понимать, что происходит вокруг. У них будет время, много, много времени. Они выберутся отсюда, и тогда он заставит Ирис вспомнить все. Каждый их стон, каждое движение, каждый поцелуй. Вспомнить и повторить. И сделать еще лучше. Раз за разом. И снесет любого, кто попытается встать на его пути.

Ирис прижалась к его боку, уткнувшись лицом ему в плечо. Ему хотелось затащить ее на свое тело, но это очень скоро закончилось бы тем, что они бы стягивали с себя костюмы, целуясь и кусая друг друга, как голодные животные.

— Я не знала, что ты жив, — хрипло прошептала Ирис.

Дагфинн коснулся пальцами ее губ, накрывая.

— Не надо ничего говорить. Теперь я все знаю. Федор рассказал мне, — сказал он.

— Сказал о чем? — приподняла голову Ирис.

— О том, что теперь уже не важно. — Дагфинн обхватил затылок Ирис, возвращая себе ее прикосновение.

— Почему не важно?

— Потому что я теперь понимаю, что сам во всем виноват. Я не должен был оставлять тебя одну. Чего я ожидал, исчезнув из твоей жизни на несколько лет, тем более так некрасиво расставшись?

— Может, что, несмотря ни на что, я буду ждать тебя?

— Нет, Ирис. Я умер для всех. И для тебя тоже. Ты должна была жить, должна была растить наших детей. А то, что Федор так поступил, когда я вернулся… Знаешь, если честно, будь я на его месте, черт его знает, не поступил бы я сам так же. Он ведь прилетал ко мне, когда я буйствовал в изоляторе, и, пожалуй, решил, что сделает благо, оградив тебя от этого зрелища и вообще от меня. Не могу сказать, что готов хоть когда-то простить его. Но, по крайней мере, мне больше не хочется убить его. Хотя бы потому, что ты сейчас снова рядом со мной. Только это по большому счету имеет значение.

— Если бы я знала, что ты жив, я бы прилетела к тебе в тот же миг, Марко. Думаю, Федор знал это всегда. Он знал, что ничто меня не остановит.

— Вот потому-то он и поступил так. Потому что отчетливо понимал, что потеряет тебя в один миг. А я могу тебе сказать, что обладать тобой и отпустить… Нет, это просто выше человеческих сил, Ирис. Поэтому я даже не буду ненавидеть Соколовского. Он и так сейчас пребывает в своем личном аду. Потому что я не отдам тебя ни ему, ни кому-либо другому. Ты моя теперь на веки вечные, так что привыкай, — усмехнулся Дагфинн.

— Ну да, это при условии, что мы вообще отсюда выберемся, Синеглазка ты самоуверенная! — боднула его в бок Ирис.

— Ты во мне сомневаешься? — Дагфинн беззаботно рассмеялся в темноту, наслаждаясь самой этой неожиданно вернувшейся и давно забытой способностью — просто смеяться, радостно и даже, может, беспричинно. — Ирис, я выжил совсем один на проклятой планете ради того, чтобы вернуться к тебе. Неужели ты думаешь, что теперь, когда у меня есть все, что только можно желать в этой жизни — ты и дети, я позволю нам пропасть в этой чертовой пустоши? Да я чувствую себя каким-то супергероем, почти всемогущим, когда ты снова так близко и опять моя. Нет ничего, чего бы я не смог!

— А что, ты когда-то чувствовал себя по-другому? — рассмеялась вместе с ним Ирис. — Насколько я тебя помню, ты всегда страдал чрезмерной самоуверенностью и комплексом бога.

— Ну, что же поделать, если я и правда лучше всех? — хмыкнул Дагфинн. — Будь я не самым лучшим, разве ты выбрала бы меня?

— Глупый ты. Я тебя полюбила, а не выбрала.

— Я знаю, Ирис. Всегда знал. Просто всегда до трясучки боялся, что недостоин, и ты однажды это увидишь и уйдешь. Наверное, поэтому и рвался постоянно что-то доказывать. — Он уткнулся лицом в волосы Ирис, с каждым вдохом желая все больше пропитываться ею.

— Тебе не нужно было быть достойным… Достаточно просто было быть со мной, — грустно ответила Ирис, прижимаясь к его боку плотнее.

— Вот теперь и буду. Погоди, я сейчас.

Дагфинн открыл входной клапан «ЭП» и выглянул наружу, натянув предварительно капюшон «призрака». Светило уже начало подниматься над горизонтом, и вокруг ощутимо потеплело.

Дагфинн опять вызвал шлюп, но снова сигнал наткнулся на невидимую стену. Он почти беззвучно выругался. Конечно, пока еще рано волноваться, но кто его знает, насколько упертыми в их поисках окажутся пираты, и как надолго они активировали «Сеть». В принципе, подобные глобальные системы требовали очень много энергии, а вот сколько ее могли себе позволить тратить эти ушлепки для того, чтобы не выпустить их с Ирис с планеты? Всех ресурсов пиратов в действительности не знал никто. Так что вполне могли быть весьма неприятные сюрпризы. Не желая пугать Ирис, он надел маску невозмутимости и нырнул обратно в палатку, быстро закрывая клапан, чтобы не выпускать прохладу, которая еще очень им пригодиться, когда вокруг все раскалится под лучами местного светила.

Но Ирис не нужен был свет, чтобы почувствовать его беспокойство.

— У нас все… плохо? — спросила она.

— Ну, не радужно. Но тебе не стоит волноваться, — ответил Дагфинн, с наслаждением опять вытягиваясь вдоль ее тела.

— Хорошо, — без возражений согласилась Ирис. — Тогда, чтобы занять время, ты расскажешь мне о том, каково тебе было на той планете.

— Вообще-то, вы требуете выдать вам секретную информацию, госпожа второй пилот, — ухмыльнулся Дагфинн.

— Ну, я совершенно не требую, а смиренно прошу, господин энсин первого ранга.

— Как будто для меня ваша просьба не равносильна самому жесткому требованию, противиться которому я не в силах, — Дагфинн поцеловал Ирис в макушку. — Ну, если тебе в самом деле интересно, то я расскажу.

— К моменту нашего прибытия у планеты еще не было имени. Только номер в астрономическом реестре, — начал Дагфинн, погружаясь в свои воспоминания. — Когда облетали на низких высотах перед посадкой — оторваться от обзорных иллюминаторов не могли. Не мир — мечта. Напоминал Землю во времена динозавров — мелкое, постоянно теплое море, на большей площади планеты, соответственно, идеальный климат — никаких резких перепадов среднесуточных и сезонных температур. Просто какой-то вечный разгар весны или бесконечный бархатный сезон. Роскошные, огромные по протяженности пляжи с красноватым песком, переходящие в пышные леса необыкновенной красоты. Вся суша — большие отдельные острова вулканического происхождения, с кристально чистыми пресными озерами и горными вершинами, в центре покрытыми девственными снегами и ледниками… В общем, не планета — а реальное олицетворение рая. Когда я смотрел на все это тогда, то представлял, что однажды мы прилетим с тобой в такое место, убежим ото всех, будем купаться и загорать и бесконечно заниматься любовью на одном из этих потрясающих пляжей.

Одним словом, эта миссия первоначально показалась просто полетом на отдых. Скорее всего, нас поторопились послать туда, чтобы успеть застолбить планету, спеша обойти разведгруппы частных компаний. Еще бы, ведь для Федерации было бы непростительно упустить такое место для роскошного, потенциально прибыльного курорта.

В наши обязанности входили стандартные процедуры: исследование всей среды на вредоносные бактерии и вирусы, более детальное изучение климата, определение наличия агрессивных и опасных для человека видов животных. Естественно, геологическая разведка тоже входила в программу исследований. Ведь ты же понимаешь: обнаружься на этой планете залежи каких-то супер дорогих или необходимых земной Федерации элементов, о курорте все бы забыли и превратили бы это райское местечко в исковерканный сырьевой придаток Земли. По окончании мы, как обычно, должны были установить в окрестностях объекта маяки для перемещения транспортов по гиперпространственным меткам.

Но это все уже мелочи. Хотя наши проблемы именно с использования глубинного геологического анализатора и начались. Того самого, который так сложно тебе давался в академии. — Дагфинн, в очередной раз наслаждаясь близостью, провел носом по волосам Ирис.

— Еще бы мне его не помнить. Эта клятая штуковина была просто невыносимо заморочена! У меня голова пухла от количества параметров и вводных, которые были нужны для исследований с его помощью, — усмехнулась Ирис, тут же вспомнив, как Марко «помогал» ей изучать этот прибор.

Дагфинн и сам воскресил в памяти тот момент, и тело опять мгновенно откликнулось, в секунду сбрасывая ту призрачную видимость спокойствия, что ему удалось достигнуть отвлекающими разговорами. В животе опять скрутился тугой узел желания, стекая потоком твердеющего пламени в его многострадальную плоть. Прерывисто выдохнув, Дагфинн заставил себя вернуться мыслями из одних воспоминаний в другие.

— Анализатор мы решили первым делом установить на самом большом из островов. Забор воздуха показал наличие в атмосфере кислорода, практически идентичное земному. Так же подтвердилось отсутствие большого количества инертных и любых токсичных газов и взвесей. Поэтому мы вполне могли покидать корабль в облегченных костюмах с масками против биологической опасности, да и те мы надеялись снять в ближайшее время, как только тесты подтвердят отсутствие вредных микробов и вирусов.

Посадили шлюп и разошлись по сторонам. Мне и лейтенанту Крапивину и досталась работа с этим долбаным анализатором. Мы установили его на твердом скальном основании в подножье уснувшего, как нам тогда казалось, вулкана. После первого же импульса меня словно шибануло. От почвы пошел странный откат энергии. И он был, я бы сказал, злым. — Ирис удивленно приподнялась. — Да, не смотри на меня так. Я в первый момент тоже себя так ощущал. И отнес это просто на то, что слишком напряжен из-за всей этой ссоры с тобой, и нервы шалят. Но когда мы усилили воздействие, послали новый импульс, ответ пришел мгновенно и был реально жестким и агрессивным. В моем мозгу почему-то возникло видение огромного монстрообразного существа, которого мы бесим этими похожими на булавочные уколы действиями. Правда, оно тут же исчезло, но ощущение присутствия чего-то, находящегося на грани ярости, осталось. Меня отчетливо накрыла мысль — этот мир нам не рад. Как бы безумно это на тот момент ни звучало, но это было совершено однозначно. Я таращился на Крапивина в недоумении. Но он продолжал работать и абсолютно ничего не замечал. Я тогда еще дал себе слово, что по возвращении обязательно покажусь мозгоправам. Не хотелось думать, что я головой повредился, и мне стали мерещиться гневливые живые планеты.

Крапивин выставил мощность анализатора на максимум, чтобы выяснить все о самых глубинных слоях, и врубил. Вот тогда все и началось…

Сейчас, годы спустя, мне это представляется какой-то вспышкой ярости огромного зверя, которого доставали крошечные насекомые, больно жаля, и он, не обладая сколько-нибудь долгим терпением, просто прихлопнул их. Потому что более точного сравнения я, пожалуй, не подберу.

В одну секунду мы все спокойно работаем в райском уголке, в девственной красоте и покое, а уже в следующую это место превращается в какой-то гребаный ад. Вулкан, который все наши приборы определили, как давно и надежно уснувший, вдруг рванул, без всяких малейших признаков назревающей активности. Просто бах, и все!

— Но разве такое возможно? — пораженно уставилась на него Ирис.

— Спроси меня раньше, я бы сказал, что нет, ни в каком чертовом случае. Но это произошло на моих глазах, убив всех, кроме нас с Крапивиным, и уничтожив наш шлюп в одно сумасшедшее мгновение. Мы оказались с ним отброшенными друг от друга на более чем сотню метров, с неба продолжали рушиться пылающие камни и сыпался мерзкий, забивающий легкие пепел.

Я был вынужден сорвать поврежденную маску микробиологической защиты и поплыл к Крапивину, потому что он выглядел дезориентированным и контуженным. Но, прежде чем я проплыл даже треть расстояния, позади него упал в воду огромный раскаленный докрасна кусок камня, и вода буквально вскипела. Поверь мне, Цветочек, ничего более страшного я, наверное, не видел и не увижу. Он буквально сварился на моих глазах, а я только и мог, что смотреть на это. Его крики преследуют меня все эти годы.

Осознав, что Крапивину я ничем не могу помочь, я что было сил поплыл от острова, хотя и понимал разумом всю тщетность попыток уплыть от подобного взрыва стихии. Я греб, не останавливаясь, до тех пор, пока легкие не стали полыхать, а все мышцы не свело судорогами.

В тот момент меня накрыла волна черной паники. Я понял, что вот и все, пожалуй! Я умру здесь, на этой гребаной планете, у которой даже, мать ее, названия еще нет, и никогда не вернусь к тебе. Никогда не смогу обнять тебя и вдохнуть твой запах вместо этой проклятой серной вони, и никогда не скажу тебе, какой же я дурак, что поссорился с тобой перед отлетом.

И такая злость меня от этого разобрала, что я заставил себя грести вперед снова и снова. И так до тех пор, пока все вокруг не стало сливаться и расплываться перед глазами. Наверное, я отключился в какой-то момент, потому что следующее, что я помню — это как пришел в себя от того, что мне холодно.

Я лежал на берегу, в полосе прибоя, и вокруг уже была ночь. Меня, как бревно, прибило к одному из островов этой «гостеприимной» планетки.

Горло горело, желудок сводило. Я с трудом смог подняться на четвереньки, и меня нереально долго выворачивало той водой, что я наглотался. Потом я отполз от волн и сумел добраться до деревьев. Так и просидел там до утра, то отключаясь, то приходя в себя от стука собственных зубов.

Когда же стало светло, смог снять костюм и осмотреть себя. Спецткань уберегла меня от проникающих ран и порезов, но тело превратилось в сплошной синяк, явно была сломана пара ребер. Но в первый момент я все же чувствовал себя безмерно счастливым. Ведь я выжил. Выжил, а значит, могу вернуться к тебе. Пока непонятно как, но я был твердо уверен, что, пока дышу, буду пытаться это сделать.

В следующие дни все было совсем не радужно. Само собой, все мое тело болело и ломало, а учитывая, что комплекта экстренной помощи я лишился во время взрыва, то ни антибиотиков, ни обезболивающих у меня не было. Как, впрочем, и стимуляторов для быстрого заживления костей. Так что все, что я смог, — это добраться до пресного озера в глубине того острова, чтобы, пока не станет легче, хотя бы не помереть от жажды, и надеяться, что микробы и возможные примеси в воде не убьют меня скорее, чем могла бы жажда.

Но обошлось, хотя не скажу, что не пережил приятные моменты, пока мой организм адаптировался к составу воды.

С едой было все гораздо хреновей. Я долго не решался есть найденные плоды, даже те, которые ели местные твари. Они, кстати, тоже не были верхом дружелюбия. И мне приходилось спать вполглаза и отгонять их от себя время от времени. Но поначалу особо агрессивными они не были. Видимо, в этом был ЕГО план. Дать мне оклематься, чтобы то ли изучать, то ли забавляться. Если честно, даже сейчас, годы спустя я так и не понял до конца, зачем ОН позволил мне выжить и даже стал общаться.

— ОН? Кто ОН? — пораженно спросила Ирис.

Ведь общеизвестный факт, что все поиски человечеством разумных существ в глубинах Вселенной до сих пор так и не увенчались успехом. Да, люди нашли множество планет со схожей атмосферой и даже весьма обильной растительностью и животным миром. Но никого, кто бы по уровню интеллекта достигал хотя бы земных приматов или дельфинов, обнаружено не было. Амбициозные молодые разведчики до сих пор спали и видели себя увенчанными лаврами первооткрывателей иного разума. Это было самой давней и так и не сбывшейся мечтой всех, кто посвящал свою жизнь космосу. Но это не значит, что каждый юнец, выбирающий для себя специальность разведчика глубокого космоса, втайне не надеялся на то, что именно он и будет тем самым, кому повезет. Поэтому слова мужчины прозвучали для Ирис так шокирующе.

— Хм. На самом деле я совсем не уверен, что говорить ОН — правильно. Может, точнее ОНО, или ОНИ. Нечто. Сознание настолько чуждое и непонятное для человеческого разума, что и объяснить это невозможно.

— Что ты имеешь в виду? Там жили какие-то существа?

— Да. Сам этот мир… вся планета была огромным живым организмом. Не в том смысле жизни, к которому привыкли мы. Совершенно другое — и в плане самой жизни, и в плане образа мышления и самосознания. Только понял я это не сразу. Даже не в первый год своего мытарства там. Целые месяцы были потрачены мною на бесконечное выживание и борьбу с природными условиями и живыми порождениями этого мира, которые планомерно испытывали меня на прочность. Началось это с того момента, когда я оклемался и почувствовал себя достаточно живым и готовым к сопротивлению, и достиг определенной степени голодного отупения, чтобы решиться начать есть местные плоды и даже изловить обитателей пресного водоема.

Как только я приспособился к поеданию сырой пищи и окреп, и стали происходить разные события. То появлялись разные твари, пытавшиеся меня убить, которых до этого на острове и в помине не было. То случались резкие изменения температуры и погоды, по логике вещей просто невозможные в общей картине климатических условий планеты. Все мое время и днем, и ночью превратилось в безумную полосу препятствий, и мозг постоянно работал над этим, доходя до лихорадочного состояния. Я стал чувствовать, что под давлением всего этого я будто больше становлюсь животным с обостренными инстинктами, неким отчаянно выживающим существом, руководствующимся в каждом действии или поступке в первую очередь интуицией, чем привычными мне всю прежнюю жизнь навыками и доводами разумной половины.

По моим подсчетам, так продолжалось где-то год. Я научился «слушать себя» в совершенстве. Не думай, Ирис, я не рехнулся там от одиночества, хотя, надо быть честным: определенный сдвиг в моем сознании произошел. И весьма ощутимый. Потому что ради адаптации в этом чокнутом мире мне пришлось выбросить на фиг почти все, что я знал и во что верил большую часть своей жизни. Из неизменного во мне все это время оставалось лишь дикое желание вернуться к тебе. Такое же сильное, как жажда выжить. Хотя иногда, когда в некоторые моменты мое тело просто ломало от невыносимого желания хоть кончиками пальцев коснуться твоей кожи, мне казалось, что ты мне нужнее, чем просто возможность жить. Потому что без тебя это существование было проклятой пыткой.

Ирис, всхлипнув, поцеловала его висок, и Дагфинн поймал ее губы. И опять короткое касание стало зажигалкой, брошенной в бочку с напалмом. Они сплелись телами, даже не осознавая, кто подался навстречу первым, не целуясь — буквально глотая движения губ и языков друг друга. Опомнился Дагфинн, лишь когда Ирис издала громкий нуждающийся стон, выгибаясь под его вдавливающимся в нее телом. Его член был таким болезненно твердым и чувствительным, что он явственно ощущал пульсацию влажной и открытой для него сердцевины Ирис под костюмом, которой вторило жесткое биение в его собственной плоти.

— Да что б меня! — застонал Дагфинн, скатываясь с Ирис. — Вселенная, дай же силы мне это вытерпеть. Прости, Ирис, но, клянусь, как только мы будем в безопасности и одни, я с живой тебя не слезу.

— Помнится, я уже как-то слышала подобные угрозы из твоих уст, — усмехнулась Ирис, тоже пытаясь унять тяжелое дыхание. — Только тогда все так быстро закончилось.

— Ну, в этот раз я больше поблажек делать не буду. Трюк с тем, чтобы просто взять и уснуть после оргазма у тебя не пройдет, Ирис… И-и-и-и, черт возьми, Цветочек, давай сейчас не говорить об этом!

— Хорошо. Рассказывай дальше!

— Дальше? А, ну да. Так вот, примерно год спустя мне стали сниться сначала странные сны. В них ощущалось присутствие… чего-то, точнее кого-то. Меня словно ментально щупали, изучали. Первое время только так. Никаких определенных картин, просто вторжение, не то чтобы болезненное или давящее, но достаточное, чтобы отрицать сам факт его наличия было нельзя. Это так, словно ты точно знаешь, что есть некто, кто постоянно и пристально наблюдает за тобой, но ничего не можешь с этим сделать или увидеть этого наблюдателя. И я точно знал, что не рехнулся. Моя новая супер развитая интуиция не позволяла мне в этом сомневаться. Наверное, так себя ощущают заключенные в этих тюрьмах нового образца. Они абсолютно точно знают, что каждое их движение просматривается и фиксируется, но никогда не видят того, кто находится по ту сторону камеры, и не представляют, что он думает. Вот так и я довольно долгое время чувствовал наблюдение и изучение каждого моего движения, мысли, но не мог даже примерно представить, кто это делает.

— Это, наверное, очень жутко было, — вздрогнула Ирис.

— Да, иногда. Но постепенно становилось все более интересным. Я в какой-то момент просто вешался от желания знать, кто же это. Вот когда уже дошел до ручки, тогда и начали, наконец, приходить образы. Я абсолютно ничего не мог в них разобрать первые месяцы. Это было… ну, как бы тебе сказать. Даже не то, что с тобой пытаются говорить на совершенно незнакомом языке, и даже не то, когда животные с нами взаимодействуют. Потому что любое существо — хоть человек, хоть животное изначально имеет с тобой нечто общее. Некую базовую основу в виде инстинктивных потребностей и движущих эмоций — таких как голод, страх, сексуальное влечение, способность радоваться. А тут я столкнулся с тем, в ком всего этого нет. Все это не являлось основой ЕГО жизни и сознания. Вообще напрочь отсутствовало. Вот и попробуй разобраться, что пытается до тебя донести настолько чуждый разум, тем более что и общается он только мыслеобразами. Да и в том, что ОН общается, а не просто продолжает изучать меня, я был не уверен.

Месяцы ушли у меня на расшифровку первых его «сообщений». И по сей день не могу быть уверен, что все понял правильно, да и возможно ли это при столь огромной пропасти в образе мышления.

Тем более что даже само время для меня и НЕГО протекало в разных плоскостях. Мое отсчитывалось днями и минутами, а у него была бездна тысячелетий.

Не буду тебя утомлять описанием моих длительных усилий по решению ЕГО шарад, но в какой-то момент я стал понимать лучше и лучше. Это было безумно интересно и пугающе одновременно. Постепенно я узнал, что весь этот мир есть единый организм и он разумен, хотя и не сказать, что добр. Хотя можно ли вообще, общаясь с подобным, оперировать общечеловеческими понятиями о добре и зле — я не знаю.

Следующим потрясшим меня фактом стало то, что ОН такой не единственный. До конца не уверен, но мне кажется, ОН утверждал, что любой мир, в котором есть хоть малейшая искра жизни, подобен ему. То есть является живым и разумным. И только по желанию и с позволения самого мира жизнь может зародиться и развиваться.

— Так выходит, что Земля?..

— Да, Ирис. И Земля. И множество других планет. Только у каждой есть свой темперамент и, если можно так сказать, разная степень терпимости к своим творениям. Наша Земля — так просто святая, раз позволяла нам, своим неумным творениям делать с ней все то, что мы сделали и едва не погубили ее прежде, чем одумались. У НЕГО тоже когда-то были творения вроде нас. Он мне показал их в одном из мыслеобразов. И они тоже были не слишком умными. И они зашли в своих попытках разрушения гораздо дальше. Вот ОН и убил их.

Ирис испуганно охнула.

— Да, он избавился от них, и когда появились мы со своими приборами, это взбесило его, если, конечно, можно употреблять подобное определение. А потом вроде одумался и проснулось некое любопытство. Желание изучить чужое творение. Вот он и изучал меня, испытывая всеми доступными средствами.

Короче, так мы и общались. А потом я ЕМУ то ли надоел, то ли он решил использовать меня в качестве гонца для всего остального человечества. Типа, держитесь подальше, или хуже будет.

А еще, выбравшись оттуда, я понял, что теперь точно могу сказать, какой мир живой, а какой нет. Похоже, ОН что-то все же изменил во мне.

Дагфинн замолчал, вдруг испугавшись собственных слов. А если Ирис решит, что измененный он ей не нужен? Зачем он только сказал? Ведь даже ученых, что разбирали его по частям после возвращения, явно пугали его способности, и они посматривали на него, как на чертова мутанта.

— Ирис, — дрогнувшим голосом сказал Дагфинн. — Я все тот же… Просто теперь могу ощущать немного больше, чем раньше…

— Я знаю. И это не имеет для меня значения, Марко. Теперь, когда ты снова рядом, я ни за что не откажусь от тебя. Нет такой причины.

Грудь мужчины расширилась, словно лопнули стянувшие ее металлические обручи.

— Спасибо тебе, — пробормотал он, прижимая Ирис к себе.

Они какое-то время лежали в тишине. Наконец Ирис решилась ее нарушить.

— Скажи, теперь выходит, что ты можешь, ну, типа, поболтать с некоторыми планетами на досуге? — шевельнулась она.

— Нет. Ученые тоже от меня многого ждали. Но выяснилось, что остальные живые планеты не горят желанием общаться. А если быть точным, вообще игнорируют любые попытки. Причин я не знаю. Может, они в спячке, может, необщительны, а может, для каждого мира нужен свой «болтун». Но не суть. Главное, что ничего не вышло из этого общения чуждых разумов и все.

— А почему тогда людям ничего не рассказали?

— Ирис, сама-то подумай! Большинство людей — толпа, склонная придумывать глобальные катастрофы и потом от них же и панически бежать. Представляешь, если, накрутив себе черт-те чего, люди массово ломанулись бы и с Земли, и с других живых планет? А главное, куда бежать-то? Переселиться всем на автономные базы типа станции АСТРА-академии? На уже существующих не хватит места и трем процентам человечества. А на постройку новых уйдут годы. К тому же по-любому обеспечить достаточным количеством пищи всех, если совсем отказаться от Земли и других аграрно пригодных планет, не удастся. Так что нечего поднимать ту волну, с которой ни правительству, ни самим людям не справиться. Вот и выходит, что ты, мой Цветочек, теперь являешься посвященной в одну из строжайший тайн, и меня должны отдать под трибунал за ее разглашение, — усмехнулся Дагфинн.

— Почему же рассказал?

— Потому что эта тайна правительства касается непосредственно меня. А у меня от тебя тайн нет и не будет никогда. Не хочу больше между нами ни секретов, ни недосказанностей, ни лжи. Ты готова принять это, Ирис?

— Да. Готова. И хочу этого очень сильно. Всегда этого между нами хотела. Слушай, Марко, а это планета… она живая?

— Да.

— А что если ты попробуешь, ну, не знаю, как правильно сказать… пообщаться с ней и попросить о помощи.

— Ирис, я же говорил тебе, что мне это не удавалось никогда прежде, — досадливо выдохнул Дагфинн. — К тому же, ну о чем мне просить? С какой стати этому миру захотеть помогать нам?

— Ну, я тут подумала. Тогда тот мир прореагировал именно на излучение, направленное в его глубины? А что если «Сеть», которой окружили планету пираты, тоже способна раздражать ее не меньше? Ведь такое возможно?

— Я не знаю, Ирис. Не могу сказать, что их раздражает, а что они спокойно игнорируют.

— Но ведь попробовать ты можешь?

Дагфинн некоторое время, хмурясь, смотрел в ее смутно белеющее в темноте лицо.

— Да, попробовать могу.