12. Тося

— Как это? А Милка где? – растерялся Гриша.

— Му-у-у, – раздалось требовательное мычание с улицы. Милка объявилась.

— Вот гадство! – расстроенно протянул он и пошёл открывать ворота корове.

— Да вы не переживайте, Григорий, – подбодрила я его. – Сейчас я молоко соседке отнесу и сама Милку подою.

Но Гриша был безутешен. Когда я вернулась от соседки, которая уже обыскалась своей Апрельки, но была радостная, что доить её не придётся, он забрал у меня подойник.

— Иди, Тося. Я сам подою, как обещал! – категорично заявил он тоном, не терпящим возражения.

Сам, так сам. Я пожала плечами и пошла греть ужин.

Через час Гриша пришёл уставший, но заметно повеселевший. За ужином он даже шутил, а я смотрела на него и не могла взгляд отвести от его улыбки. Каким же он был обаятельным!

Я поглядывала на него украдкой через стол, на его улыбку, которая теперь казалась такой же естественной, как и всё в этом доме, и не могла нарадоваться. Всего несколько дней назад Гриша был бледной тенью, призраком, лежащим на кровати, а сейчас… Сейчас он шутил, его глаза смеялись, и в них не было той леденящей душу стали, что пугала меня в первые дни.

Он даже был каким-то другим. Не тем опасным незнакомцем с пистолетом и не тем избитым страдальцем. Он был просто мужчиной. Сильным, упрямым, смешным в своей неумелости и оттого невероятно милым. Его шутки были немного непонятными городскими, но от них мне становилось так тепло и легко, что я забывала обо всём на свете – о сплетнях, о Кирилле, о том, что Гриша до сих пор таит какой-то страшный секрет.

Я ловила каждое его слово, каждый взгляд, и внутри всё замирало от какого-то странного, щемящего счастья. Вот бы всегда так. Чтобы он сидел напротив, чтобы пахло жареной картошкой, чтобы за окном темнело, а в доме было тепло и безопасно оттого, что он здесь.

Он поймал мой взгляд и на мгновение замолчал, улыбка с его лица не сошла, а стала даже теплее.

— Что, Тось? – спросил он тихо. – Чего задумалась?

Я покраснела, будто меня поймали на чём-то запретном, и потупилась в свою тарелку.

— Да так… – пробормотала я. – Просто подумала, какой же вы… молодец.

Он раскатисто рассмеялся, и звук этого смеха наполнил всю кухню.

— Молодец? После того как я твою корову с чужой перепутал? Спасибо, это лестно.

— Нет, я серьёзно! – подняла я на него глаза, мне вдруг страшно захотелось, чтобы он понял. – Вы не сдаётесь. Что бы ни случилось. Мне это… нравится.

Последние слова я прошептала уже почти неслышно, снова уткнувшись в картошку. Сердце колотилось где-то в горле. Господи, что я несу? «Нравится»… Звучало как признание в любви.

Я понимала, что проваливаюсь в него, проваливаюсь по уши. В этого городского, опасного, женатого бандита с добрыми глазами и упрямым характером. Это было безумием.

Гриша встал, подошёл к плите, налил себе ещё чаю. Прошёл так близко, что задел моё плечо. От этого лёгкого прикосновения по спине побежали мурашки.

— Тось, тебе чаю налить?

— Нет… – разволновавшись, на автомате с перепугу ответила я. Потом вдруг опомнилась. – То есть, да. Налейте.

Гриша поставил передо мной чашку с чаем и вернулся на своё место.

— Завтра машину твою доделаю. Съезжу в эту вашу МТМ, попрошу сварку.

— Было бы неплохо. Тогда бы я смогла на выходных на ярмарку в район съездить, – обрадовалась я.

— Что за ярмарка?

— Я там домашнюю сгущёнку продаю и масло. Берут неплохо, копеечка лишняя опять же…

— Если надо, съездим, – без вопросов согласился Гриша.

Наша хрупкая идиллия рассыпалась, как карточный домик. Сначала я услышала, как к дому подъехала машина. Звук этого мотора я бы узнала из тысячи. Это был Кирилл.

Нет. Только не он. Только не сейчас.

— Тоська! А ну, открывай, шлюха! – от его пьяного рёва стены задрожали.

— Это кто? – напрягся Гриша.

— Никто. Дома будьте. Я сейчас…

Я бросилась к воротам, пытаясь заслонить собой вход, отгородить наш с Гришей хрупкий мир от этого кошмара. Колени подкашивались от страха, того и гляди сердце остановится.

— Кирилл, уходи! Ты не имеешь права приходить сюда! – попыталась я образумить бывшего мужа, но он пёр как танк.

— Не имею?! – криво усмехнулся он, переступая с ноги на ногу. Кирилл еле на ногах стоял, но это не мешало ему ездить за рулём и качать права там, где он их давно утратил. От него несло за километр дешёвым самогоном и потом. Его лицо, некогда казавшееся мне симпатичным, теперь было одутловатым и злым. – Очень даже имею. Где этот гандон, которого ты на дороге подобрала? Где твой бандит, который трахается как бог?

Он толкнул меня, и я отлетела, едва удержавшись на ногах. Он ворвался на двор, его глаза-щёлки искали Гришу. Я молилась, чтобы Гриша не выходил, спрятался, переждал.

Но он вышел. Сделал шаг из тени и замер. Спокойный. Словно буря бушевала не вокруг него.

— Я здесь! – тихо сказал Гриша.

Кирилл обрушил на него поток грязных оскорблений, а Гриша молчал. И в этом спокойствии была такая сила, что даже Кирилл на мгновение заткнулся.

— Кирилл, уйди! – снова закричала я, бросаясь между ними.

Он отшвырнул меня с такой силой, что я врезалась в стенку дома. В глазах потемнело от боли и унижения. И в этот миг Гриша изменился. Он не двинулся с места, но буквально на глазах начал наполняться огненной яростью, свирепеть, как Халк, сжимая кулаки.

— Руки от неё убери, – снова прозвучало тихо, но так, что мурашки побежали по коже. Голос был незнакомым, металлическим. – И сам убирайся.

— Со мной сейчас поедешь, герой-любовник. В отделение, – фальшиво рассмеялся Кирилл, и у меня душа ушла в пятки, похолодела.

Я знала, что это значит. Он заберёт Гришу, изобьёт его в своей клетке, будет глумиться, издеваться, упиваясь своей властью… Я слышала такие истории. Он так уже делал.

— Ордер есть на мой арест? – спросил Гриша.

— Чё самый умный, что ли? – огрызнулся Кирилл и достал пистолет. – Вот мой ордер, – направил он его на Гришу. – Подойдёт?

— Кирилл, пожалуйста! – взмолилась я.

Если он убьёт Гришу или покалечит, я этого не вынесу. Не переживу.

— Тося, иди домой, – ровным голосом сказал мне Гриша, не сводя глаз с пистолета.

— Нет, не пойду! – заупрямилась я. Как же я их оставлю? Кирилл же…

— Запрись и никому не открывай! – его голос вдруг стал жёстким, приказным, с нажимом. Он по-прежнему не смотрел на меня, его взгляд был прикован к Кириллу намертво. – Иди домой!

На негнущихся, деревянных ногах я бросилась в дом. Руки ходуном ходили, поэтому я кое-как накинула крючок на скобу. Я прилипла к холодному оконному стеклу, затаив дыхание, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Что же будет? Господи, что же будет?

— Ладно, пойдём, – выдохнул Гриша и шагнул к Кириллу.

Тот глупо ухмыльнулся, восприняв это как капитуляцию, и на мгновение опустил ствол. В этот миг Гриша взорвался. Он не шагнул – он рванулся вперёд, как пантера. Его кулак со всей силы врезался Кириллу в челюсть с таким глухим, костяным хрустом, что мне стало физически плохо.

Кирилл, явно не ожидая такого, с громким стоном отлетел к воротам, врезавшись в них спиной. Следующим молниеносным движением Гриша выбил у него из руки пистолет и тут же, не дав опомниться, нанёс ещё два жёстких, точных удара в лицо.

Кирилл взвыл, не по-человечески, хватая ртом воздух и хватаясь руками за нос, из которого хлестнула алая струйка.

— Пиздец тебе, городской! Ты понимаешь, что на полицейского напал? Я при исполнении!

— При исполнении? Ты пьяное быдло. Я тебе не лох колхозный. Своими штучками пугать будешь местную шпану. Ещё раз к Тосе приблизишься, я тебе кишки выпущу, а потом прокурор области тебе твои погоны лично в жопу затолкает. Ты меня понял?

Я видела, как с Кирилла сползала вся его надутая спесь. Он бледнел, мельчал на глазах, превращаясь из грозного участкового в жалкого, затравленного кабанчика.

Гриша не кричал. Он просто уничтожал его холодными, точными фразами, как ножом.

И Кирилл… сдался, струсил, отступил.

— Табельное верни, – уже просил Кирилл.

— Ствол утром заберёшь, когда протрезвеешь. Или можешь сейчас силой забрать. Попытаться. – Кирилл медлил. Замер, не двигаясь с места, как будто пистолет ему больше не был нужен. – Я понял: ты только с бабами смелый? Пошёл на хуй отсюда!

Гриша взял его за шиворот, вытолкал за ограду на пинках, а потом запер за ним ворота. Машина Кирилла загудела, а потом всё стихло. Я сняла крючок с петельки и прислонилась к косяку. Ноги меня больше не слушались. Всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Слёзы текли сами по себе, без звука, смывая грязь и позор.

Я не слышала, как вошёл Гриша. Осторожно, медленно. Его руки обняли меня, прижали к широкой, тяжело вздымающейся груди. От него пахло сигаретами. Видимо, он только что курил, чтобы успокоить нервы.

— Всё, – прошептал он где-то у самого виска. – Не бойся, Тося. Я рядом.

Вся моя броня, вся выдержка рассыпалась в прах. Я вцепилась в Гришу, в его твёрдые плечи, и рыдала. Рыдала от страха, от унижения, от бессильной злости.

А он просто держал. Крепко. Надёжно. Гладил по спине, по голове и шептал что-то успокаивающее.

Впервые за долгие годы я чувствовала, что не одна. Что кто-то сильный на моей стороне. И этот кто-то пах не перегаром и грубой силой, а добротой и надёжностью, так что хотелось спрятаться в этом запахе навечно.

И тут он поцеловал меня…

Не сразу. Сначала его губы коснулись моих мокрых от слёз век, солёных и распухших. Потом виска, где бешено стучала кровь. Это были лёгкие, почти невесомые прикосновения, полные такой нежности, что я замерла, перестав дышать.

А потом его ладонь коснулась моей щеки, большая и тёплая, и осторожно повернула моё лицо к себе.

Его губы нашли мои. Сначала неуверенно, вопросительно, давая мне время и возможность отстраниться, испугаться, оттолкнуть. Но я не оттолкнула. Всё во мне закричало «да».

Этот поцелуй был не похож ни на что. Он не был ласковым, как в кино. Он был жёстким, властным, полным той самой стальной силы, что только что разбила Кирилла в пух и прах. Но в нём не было ничего общего с грубыми, пьяными тычками моего бывшего. Это была сила, которая защищала, а не ломала. Которая забирала, но чтобы дать опору.

Я ответила ему. Со всей страстью, на которую была способна. Вцепилась пальцами в его волосы, чувствуя под ними свежий шрам – напоминание о той ночи, когда наши пути пересеклись.

Он не просто целовал. Он завоёвывал. Покорял. Его язык вторгся в мой рот с властной нежностью, заставляя отвечать ему той же дикой страстью, что клокотала и во мне. В этом поцелуе была вся ярость только что отгремевшей схватки, вся боль наших израненных душ, всё отчаяние и вся надежда.

Всё исчезло. Остался лишь жар его губ, вкус дыхания, грубоватая щетина, которая царапала мою кожу, оставляя на ней невидимые метки. Он прижал меня к косяку двери, и холодное дерево впивалось в спину, но я не чувствовала ничего, кроме огня, который пожирал меня изнутри.