13. Григорий

Я не хотел вмешиваться, чтобы не отсвечивать, не привлекать к себе внимание, не совать нос в чужую жизнь. Честно.

Держался, пока он просто орал. Пока он просто бушевал. Я был тенью, призраком, я был мёртв, как и велел Серёга.

Но потом он её толкнул.

Не просто отстранил. А именно швырнул – с силой, с презрением, с желанием причинить боль.

И тут во мне щёлкнул какой-то тумблер.

Весь холодный расчёт, вся осторожность, все доводы разума взорвались в один миг белой, слепой яростью. Это был уже не выбор. Это был инстинкт.

Животный, первобытный порыв – защитить свою самку. Свою. Точка.

Я не помню, как шагнул из тени. Не помню, что сказал. Кровь гудела в ушах одним-единственным словом: «Убей».

Когда он полез за стволом, я уже всё понял про него. Он не защитник. Он палач в погонах. Трус, который силён только против тех, кто не может дать сдачи.

Когда его пистолет оказался в пыли, а его мерзкий хлебальник познакомилась с моим кулаком, я не чувствовал ни страха, ни сомнений. Только сладкое удовлетворение.

Это было правильно. Это было единственно верное, что я мог сделать в сложившейся ситуации.

Я вышвырнул мента за ворота не как незваного гостя. Я выметал мусор. Очищал Тосино пространство, её мир от той грязи, что посмела к ней прикоснуться.

И целовать я Тосю не собирался…

Это было выше моих сил. Все внутренности сжались, как будто прыгнул с парашютом.

Её губы были мягкими, податливыми. Я впился в них губами, был агрессивен, почти груб, заглушая этой дикостью всё, что кричало внутри: «Остановись! Прекрати! Она не для тебя!».

Но Тося ответила. Не испугалась моей ярости, моей жадности. Её пальцы вцепились в мои волосы, воротник футболки, притягивая меня ближе, и этот доверчивый, отчаянный ответ сводил с ума.

Я чувствовал, как часто-часто бьётся её сердце, трепещет птичкой о решётку, прямо сквозь тонкую ткань её платья. И моё вторило ему в унисон.

Я мог бы сгореть в этом поцелуе. Утонуть. Превратиться в пепел от этого огня. И мне было плевать. Разум отключился, остались только чувства: запах её кожи, вкус её губ, хрупкость её плеч под моими ладонями.

Но где-то на самом дне, в кромешной тьме того, кем я был, тлел крошечный уголёк здравого смысла. Он не горел, он просто ледяной точкой напоминал о себе. И чем безумнее был наш поцелуй, чем сильнее я чувствовал, как теряю над собой контроль.

«Остановись. Ты принесёшь ей новые проблемы».

Мысль пронзила меня как шило. Резко, болезненно.

Тот, кто напал на меня, ещё на свободе. И он не успокоится. Он ищет меня. И если враги узнают про Тосю… если поймут, что она для меня что-то значит…

Лёд расползся по жилам, гася пожар. Я заставил свои руки отпустить девчонку, свои губы оторваться от её губ. Это было больно. Словно отрывал кусок мяса от себя.

Мы стояли лоб в лоб, тяжело дыша. Глаза Тоси были огромными, тёмными, в них плавали осколки невысказанных вопросов и детская растерянность. Она была так красива в этот миг, так беззащитна, что я чуть не сорвался снова, не притянул её к себе и не забыл обо всём на свете.

Но я сделал шаг назад, чувствуя, как пах невыносимо ноет от возбуждения.

— Прости, – хрипло выдавил я из себя. – Я не должен был… Это неправильно.

Она смотрела на меня с непониманием, щёки горели румянцем, губы были влажными, припухшими от моих поцелуев, подбородок красным от моей щетины.

— Почему? – с обидой произнесла она.

Потому что я трус. Потому что я боюсь за тебя больше, чем своих врагов.

Но я не сказал этого. Я просто покачал головой, сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы, и отвернулся. Сделал ещё один шаг к выходу, к своему уединению в сенцах.

— Поговорим утром, Тось? Мы оба перенервничали, – не глядя на неё, пробормотал я. – Не бойся ничего. Я тебя посторожу.

Не дожидаясь ответа, рванул из дома прочь. Долго сидел на крыльце, курил, вслушиваясь в ночные звуки деревни.

Я унизил этого Кирилла. Такое не прощают. Он мог вернуться в любую секунду уже не один, а в компании друзей.

Сейчас у меня был его пистолет. Я проверил обойму – полная. Сегодняшняя ночь при любом раскладе пройдёт спокойно – есть чем защищаться. Но утром ствол придётся вернуть его хозяину, и вот тогда…

Да, теперь это была моя проблема. Не Тоси.

Утро выдалось напряжённым. Тося молча поставила передо мной тарелку с яичницей, смотрела куда угодно: на стену, на стол, в окно, только не на меня. А мне хотелось провалиться сквозь землю.

Было подло сначала поцеловать её, а потом оттолкнуть.

«Прости», – снова и снова крутилось у меня в голове, но язык не поворачивался сказать это вслух. Потому что «прости» – это значит признать, что наш поцелуй был ошибкой, а это было не так.

Это было лучшее, что случалось со мной за последнее время, хоть и было неправильным.

Я ел яичницу, и она словно была из ваты. Ни вкуса, ни запаха, только этот давящий, унизительный груз вины.

— И часто этот урод ломится к тебе в дом? – первым нарушил я молчание.

— Последний раз на Восьмое марта было. Точнее – девятого. Он мне телевизор подарил, а на следующий день проспался и забрал пришёл.

Охуеть!

— Руки тоже распускал?

— Нет. Обматерил просто. Не связывайтесь с ним больше, Гриша, я вас заклинаю! – со слезами в голосе проговорила Тося. – Он будет мстить теперь. Теперь будет ещё хуже!

— Я знаю, Тосенька. Не нужно бояться, я пока здесь, с тобой.

— Вот именно, что ПОКА!

С этими словами она вскочила со стула и ушла куда-то из дома.

Чтобы разрядить ситуацию, найти хоть какое-то дело, я пошёл чинить ту чёртову задвижку в ванной, из-за которой всё и началось.

Но обстановка ни хрена не разрядилась. Этот рыжий мент засел у меня в печени. Серёга мне запретил звонить кому-либо, но я не мог сидеть на жопе ровно. Теперь точно не мог.

Я нашёл Тосю на улице. Она развешивала на верёвке бельё.

— Тося. – Она вздрогнула, но не обернулась. – Дай, пожалуйста, телефон. Нужно позвонить.

Она молча кивнула, вытирая мокрые руки о фартук, и протянула мне свой допотопный аппарат, глядя куда-то мне в грудь.

— Спасибо.

Я ушёл за сарай, подальше от её ушей. Привалившись спиной к шершавым, тёплым от солнца доскам, закурил. Набрал по памяти номер, и в трубке потянулись длинные гудки.