Глава 30

Если бы мне сказали день назад, что я буду с нетерпением ждать очередного совместного ужина с мачехой и сводной сестрицей, я бы покрутила пальцем у виска. Но после сегодняшнего «торжества» в виде встречи Алана с этими дамами, мне даже захотелось продолжения банкета. В конце концов, наши скучные стены давно не видели таких перформансов.

Я, пропустив небольшую репетицию общения новоявленных родственников перед собственно ужином (занята была на кухне приготовлением этого самого ужина), прихожу в гостиную позже всех.

Меня встречают все родные “милые” лица: Мачеха, со скорбным выражением на лице, словно держит на плечах как минимум весь небосвод. Люсинда, одетая в очередное «бально-раздетое» платье, желающая, видимо продемонстрировать все имеющиеся прелести и не оставить никого равнодушным. Герцог (то есть мой уважаемый муж), который быстро оглядывается, видимо, проверяя, нет ли очередных «крысей» в углу. Вероятно, дорогая теща успела рассказать про свое утреннее приключение с представителем фауны замка.

В руках у меня плетёная корзинка с моими фирменными синнабонами — на случай, если захочется десерта. Так, на всякий пожарный: вдруг герцогу снова приспичит подвергнуть мою деятельность сомнению. Десертом я собираюсь его подкупить, точнее, задобрить.

Чинно сажусь на свое место. Мне особенно нравится, что сегодня на ужин похлёбка (спасибо Мастеру Уиверу и поварихе за этот сюрприз), потому что представляю, как «очаруются» мои дорогие гостьи. Ну что поделать, это реалии нашего «северного замка»

– Ваша Светлость, – кланяется повариха, появляясь в дверях с большим горшком. — Вот наша похлёбка. На копчёном окороке с овощами, как вы просили…

Стоит поварихе поставить горшок на стол, как на лицах Гардении и Люсинды читается ужас, недоумение и… возможно, мольба о спасении.

Может быть, они до последнего надеялись, что я решила их «пощадить» и сегодня будет индейка в вине или жареный фазан под соусом из трюфелей. Увы-увы.

– Это… суп? – спрашивает Люсинда, покосившись на меня.

 – Похлёбка, – поправляю ее вкрадчиво. – Очень питательная! Самое то для холодных вечеров.

Мачеха при этом качает головой, словно на похоронах. Мне даже становится ее немного жаль, самую малость. Но денег нет, как говорится: «Если вы хотели грандиозных приемов, то ошиблись замком».

Неожиданно Алан пробует похлебку первым, делая несколько степенных глотков. Лицо у него изначально слегка хмурое, но брови медленно ползут вверх от удивления.

– Очень даже недурно, – произносит он, отставляя ложку. – Повариха постаралась.

И тут повариха с готовностью отвечает:

– Благодарю, Ваша Светлость. Но это, признаться, рецепт от ее милости герцогини. Она поделилась, как правильно коптить окорок и в какой момент добавить крупу.

Я смотрю на Алана с невинным видом. «Ну вот, в очередной раз разоблачили мою тайную власть над кухней», — мысленно хихикаю я. Интересно, его опять злит, что я «занимаюсь делами»? Или теперь он будет более смиренным?

Алан опускает взгляд в тарелку. На этот раз гнев на его лице не проявляется – лишь легкая досада. А вот мачеха и Люсинда морщатся так, будто съели по лимону каждая, да вот только лимонов в наших краях, кажется, никто никогда не видывал.

И вдруг, когда я думаю, что основное представление уже закончено, оказывается, оно только начинается.

Люсинда вдруг кидает на Алана томный взгляд, поправляя свою розовую ленту в волосах, будто зовет его в увлекательное путешествие на край света. Щебечет:

– Ваша Светлость, вам должно быть так тяжело: расследования, замок холодный, в качестве жены – моя вздорная сестрица, – она бросает на меня красноречивый взгляд. – Позвольте помогать вам в мелочах, если захотите?

Голос сестрицы тягучий, приторно-сладкий, словно мёд пытается перелить из ложки в ложку.

Меня чуть не распирает от смеха, я отворачиваюсь, чтобы не попасться. И чуть не прикрываю рот рукой, чтоб ненароком не спросить не похлёбка ли так на нее повлияла?

Алан кашляет, пряча свое замешательство в салфетку, и бросает короткий взгляд в мою сторону. То ли ждет моей реакции, то ли надеется, что я вмешаюсь. Я же молчу, едва сдерживая рвущийся наружу смешок. Ну пускай. Оба напросились.

– Благодарю, Люсинда, – вежливо отвечает он. – Но ваша помощь мне не требуется.

И возвращается к тарелке, делая вид, что в мире не существует больше никакой проблемы, кроме похлёбки. Люсинда надутыми губами опускает глаза, решив, что «бой за мужское внимание» проигран, по крайней мере, первый его раунд.

Мачеха же скрипит зубами, но продолжает есть суп.

Когда тарелки пустеют, я решаю наступить на горло собственной гордости и предложить:

– Кстати, я сегодня принесла кое-что на десерт. Мои синнабоны. Хотите попробовать?

Мачеха смотрит так, будто я ей предлагаю жабьи лапки. Люсинда кивает, но из вежливости или любопытства – не знаю. Алан молчит, но по недавнему разговору знаю: он не в восторге, что я продаю булочки, хоть и не отрицает, что они хороши на вкус.

– Давайте, – решается он наконец. – Попробуем!

Мари Энн разносит мои румяные булочки, свежие, с тягучим сахарно-коричневым слоем, а сверху нежный крем. На лице Люсинды читаю сладкую надежду, а мачеха деловито поджимает губы — но, к моему тайному торжеству, она все равно вооружается вилкой, явно намереваясь попробовать.

Ну что ж, реакция очевидна: как только они откусывают по кусочку, в воздухе повисает блаженная тишина. Даже мачеха, которая секунду назад смотрела на меня, как на злейшего врага, теперь закрывает глаза, словно пытается подавить наслаждение, но не может. Алан делает пару укусов и негромко выдыхает, бросая на меня тяжелый взгляд. Не то чтобы злой, скорее смущенно-одобрительный.

Ужин заканчивается без лишних происшествий, если не считать того, что Люсинда пытается влезть между мной и Аланом, чтобы «поболтать с ним о важных светских вещах». Впрочем, безуспешно.

После ужина расходимся по своим комнатам.

Позже, когда я уже переодеваюсь в ночную сорочку и обвиваю плечи шалью (здесь, по правде говоря, холодновато), слышу тихий стук в дверь. Открываю — там стоит Алан, слегка нахмуренный, кутается в свой камзол.

– Да? – спрашиваю я, удивленно поднимая брови. – И каковы причины позднего визита, Ваша Светлость?

Он хмурится ещё сильнее:

– Здесь слишком холодно, чтобы спать одному, – эти слова он произносит так, будто сообщает мне очевидные вещи.

В моей голове рождается предположение, что он наверняка он боится, что Люсинда влезет к нему в постель, но я об этом, конечно, молчу. Но почему-то меня разбирает веселье, смешанное со смущением.

– О, понимаю! Всегда пожалуйста, заходи, твоя Светлость, гостем будешь. У меня тут хоть как-то протапливается. Ну и в конце концов, двоим в постели действительно теплее.

Мы оба укладываемся, чувствуя себя слегка неловко, учитывая, что мы вроде как супруги, но Алан грозился никогда не прикасаться ко мне.

От моего герцога пахнет каким-то свежим, почти ледяным ароматом зимних дорог.

– Если что, это все не потому, что я хотел к тебе… — бормочет он после секундного молчания. — Просто… Люсинда… Да и холод.

Я не сдерживаю смех:

– Я поняла. Тебе стало страшно, что сестрица внезапно постучится и проберется в твою кровать, – отвечаю смеясь. – Наверняка ее бальное платье осталось в боевой готовности.

– Нет, ну… — он кривится, но, бросив на меня быстрый взгляд,не выдерживает, и в голос смеется: – Хорошо, может и так. С женщинами лучше не рисковать.

– О, да! Мы, женщины, очень непредсказуемы, – тяну я с ироничной насмешкой, сворачиваясь поудобнее под одеялом.

Алан фыркает, но не отвечает. Некоторое время лежим в тишине. Я чувствую его присутствие рядом, и в какой-то момент та злоба и раздражение, что я испытывала днем, начинают растворяться в сумерках и тепле согретой постели.