Глава 18

Аврора

Моя жизнь удивительным образом вошла в нормальный ритм. За минувший месяц со дня знакомства с Димой я словно стала другим человеком. Встречались мы каждый вечер, тем более, теперь, когда я больше не преподавала уроки музыке Полине, времени у меня стало много. Правда, до обеда я торчала в университете, который, слава Богу, не пришлось бросать.

Тут вообще произошла странная и загадочная история. Мне позвонил адвокат, и огорошил, что дальняя родственница по материнской линии, некая Лидия Петровна, скончалась полгода назад, а мне отписала не только свой дом, но и небольшое содержание в виде денежных средств, которые я могла получать ежемесячно. Эти «небольшие» деньги в месяц округлялись до внушительной для меня суммы, и я терялась в догадках, почему ни когда не слышала об этой маминой тётке.

Может быть, в семье еще до моего рождения что-то произошло, и Лидия Петровна перестала общаться с мамой? Адвокат лишь покачал головой, когда я начала его расспрашивать, но завещание, насколько я могла понять, было подлинным, заверенным печатями и подписями.

Димка, узнав об этой истории с наследством, подшутил, что я как коробка с сюрпризом — слой за слоем снимаешь оберточную бумагу, а она не кончается.

Денис, Юля и Полина переехали в загородный дом, поэтому больше ни с кем из них я не сталкиваюсь. Он оставил меня в покое, и неважно, что послужило таким толчком, я вздохнула с облегчением. Возможно, понял, что принуждением ему не добиться от меня взаимности? Или же нашел новую игрушку, более покладистую и покорную? Мне было абсолютно всё равно. Ну, почти…

Димка как-то упомянул, что Денис сейчас занят приближающимися выборами, и они с ним почти не видятся.

Я не хочу лезть в их семейные дела, и расспрашивать, почему они так мало общаются, не стану. Как говорится в мудрой поговорке: «не буди лихо, пока оно тихо». Скучаю ли я по Забродину — доминанту, властному и жесткому мужчине, который так и не стал моим первым? Или всё-таки стал? Пожалуй, нет. По такому Денису я не скучаю. Но… Чёрт, всегда есть это но…

Я же хочу быть с Димой. Наверное, даже влюблена в него. Наверное… Ведь это чувство не приносит мне страха, мы не торопим события, и это тоже мне нравится. Я чувствую, что уже готова к нормальным, серьезным отношениям.

И вот-вот переступлю запретную черту, окончательно расстаться, наконец, со своей неопытностью, втайне надеясь, что после наступит переломный момент, когда я пойму, что выбрала именного того мужчину.

Денис

Тридцать дней. Много это или мало для ада? Хватит ли этого, чтобы заставить себя забыть, выдрать из воспоминаний то, что когда-то натворил? Все эти чёртовы тридцать дней я жил, как в тумане. В тот проклятый день, когда Юля вывалила на меня страшную правду, я чудом не свернул ей шею, не наделал еще каких-нибудь глупостей. Да, было недоверие, сомнения, они грызли душу, терзали, въедались в кровь. В тот вечер я снова напился, чтобы заглушить собственный внутренний голос, который всё твердил, что я подонок, грязный, сумасшедший подонок, изнасиловавший родную дочь.

На следующее утро, протрезвев, первым делом хотел ехать к Авроре, заставить её выслушать меня, а после принудить пройти тест ДНК. Но при мысли, как она будет меня презирать и ненавидеть, как её чистые глаза затмит ужас, я ощутил, что не смогу встретиться с ней. Не найду в себе сил поймать её взгляд, что-то объяснить, попытаться оправдать свое поведение. А ведь всё это время я вел себя по отношению к ней, как последняя скотина.

Я хотел трахнуть свою дочь, ч-чёрт, и я совершил этот немыслимый грех тогда, в гребаном клубе. Нет, я был готов на что угодно, но только не прочесть на её личике отвращение…

Семью я увез из города, проще говоря, спрятал подальше, на случай, если Волчанская не сдержит обещание, и правда всплывет наружу. Но проходили дни, никто не тыкал в меня пальцем, в газетах не мелькали громкие заголовки вроде: «Мэр нашего города — подонок, отказавшийся от своей дочери», или: «Забродин — не слуга народа, а лживый, циничный ублюдок, бросивший родного ребенка на произвол судьбы». Это означало, что Ольга, какой бы сукой не была, слово умела держать.

В нашем доме поселился хаос. Полинка, будучи далеко не дурочкой, сообразила, что лучше не нервировать мать, и не злить меня, она стала тихой, послушной, и ни с кем из нас двоих почти не разговаривала. Юлька тоже отмалчивалась, хотя я знал, что отныне она станет делать то, что я потребую. Да, мать вашу, это была её вина, это она бросила нашу малышку, и столько лет лгала мне. Это из-за её лжи я так низко пал, что испытывал сексуальное влечение к девочке, которую должен был холить и лелеять, как Полину.

Я отгородился ото всех — от матери и брата, перестал созваниваться с друзьями, посещать излюбленный закрытый клуб, и рьяно занимался предвыборной кампанией. Забрасывал себя делами так, чтобы доползти вечером до кровати, и уснуть мертвым сном до нового утра. И с каждый днем во мне крепло непреодолимое желание убить коварную суку, которая создала мне этот ад. Убить Юльку, задушить голыми руками, проломить ей череп, лишь бы не видеть её виноватой, безмолвной тенью бродившей по комнатам.

Авроре я обеспечил будущее, оставаясь инкогнито. Она не нуждается в деньгах, у неё есть жилье. О том, что она продолжает встречаться с Димкой, я старался не думать. Плевать. Он не родной мне по крови, он приемыш. И страшным было то, что, понимая, насколько это чудовищно и запретно, я всё ещё ревновал её к нему. Ненавидел его люто, ведь ему было дозволено делать с ней всё то, что хотел когда-то я.

Как, как я мог сомневаться, что Юля и тут меня обманула, как мог не поверить, что она наша дочь? Зачем ей было так изощренно изворачиваться? Понятно, что она боялась развода, боялась очутиться без гроша, никому не нужной. Но я бы и не развелся с ней, это ударило бы по моей репутации, а я слишком привык к размеренному существованию, чтобы рушить «идеальный брак» из-за одной маленькой тайны.

За несколько дней до выборов я решил, что нельзя так себя изматывать, нет смысла вечно прятаться от собственных демонов, иначе они меня погубят.

Завтра вечером я увижусь с ней.

Аврора

Звонок в дверь раздается неожиданно, сбив с толку. С Димой мы договорились встретиться не раньше десяти, у него сегодня испытание нового самолёта, поэтому так рано я его не жду.

Хорошо хоть, успела переодеться после пробежки, и смыть пот. Теперь, когда у меня есть свободное время вечером, я взяла привычку бегать, чтобы поддерживать себя в форме. Димка шутит, что ему скоро придется покупать цепь, и приковывать меня к себе. Мол, ветром унесет, я же совсем пушинкой стала.

Но всё равно приятно это слышать, а восхищение в его глазах лучше всяких комплиментов.

С улыбкой спешу к двери, одергиваю подол платья, и отпираю замок, собираясь спросить, почему Димка приехал за два часа до назначенного времени. Но слова застревают на языке, горло перехватывает спазмом, и я пячусь, вновь испытывая смятение. Денис не торопится входить, в его взгляде сквозит что-то странное, и весь он напряженный, как пружина. Даже, кажется, немного осунулся, отчего лицо стало ещё более суровым.

— Ты одна? — как всегда, вместо приветствия, хватает он сразу быка за рога.

У меня возникает мстительное желание сказать, что нет, и выставить его вон. Но он, не дожидаясь ответа, оттесняет меня от двери, и нагло заглядывает сначала в кухню, затем в гостиную. Дом большой, четыре спальни, огромная ванная, в гостиной можно устраивать целый прием, и я до сих пор удивляюсь, почему эта родственница оставила его именно мне. Я никогда не слышала об этой Лидии Петровне, и понятия не имела, что у мамы есть такая богатая тётка.

— Денис, тебе кажется это нормально — бесцеремонно врываться в чужой дом?! — возмущаюсь я, преградив ему путь к следующей комнате. — Что тебе надо? Как ты меня нашёл? Опять использовал свои связи?

Он отводит глаза, и это совершенно дико для меня. Забродин — доминант никогда не тушуется перед женщиной, потому что все они его рабыни. Что-то тут не так. Решил сменить тактику, усыпить мою бдительность, а потом снова диктовать правила?

Ага, чёрта с два я буду подчиняться!

— У меня к тебе разговор. Очень серьезный. — берет за руку, и увлекает за собой в кухню. — просто дай объяснить, мне и так, мать твою, паршиво.

Кто бы сомневался… Когда ему хорошо бывает? Он вечно чем-то недоволен, привык строить из себя хозяина, а на чувства других ему плевать.

— Не о чем нам говорить. — отрезаю я, выдернув ладонь из его руки. — уходи, Денис. Я не хочу тебя видеть.

Он садится на стул, положив перед собой руки на стол. О чем-то размышляет, а я враждебно наблюдаю за ним. Молчание затягивается, нервирует, чтобы чем-то заняться, я начинаю протирать тряпкой чайник.

— Так в чем дело? — устав от неизвестности, сухо спрашиваю, покосившись на незваного гостя.

Неохотно признаю, что немного соскучилась даже по нему. Где-то в самом темном уголке души шевелится щемящее раздражение, хочется подойти, коснуться мягких волос Дениса, или тронуть его колючую щеку, поймав при этом пронзительный взгляд.

Что за наваждение? Я же твердо решила забыть о нем, перечеркнуть всё то, что было между нами. У нас нет будущего, потому что он женат, но и не только поэтому.

Мне не нужен Господин, которого я интересую исключительно в роли секс игрушки, я хочу нормальных отношений.

— Чёрт, это трудно произнести, Аврора. — с болью в голосе тихо говорит Денис, и опускает глаза на свои руки, — но я должен это сказать.

Как завороженная, я слежу за ним, он расстёгивает пуговицы на пальто, и резко ослабевает галстук. Это вступление мне не по душе, сердце тревожно сжимается. Секунд десять смотрим друг на друга, и я от волнения посасываю губу.

— Прекрати! — отрывисто бросает Денис, хлопнув по столу так громко, что я вздрагиваю.

Денис

Всё летит к чертям. Я напрасно надеялся, что уже готов встретиться с кошмаром лицом к лицу, думал, набрался достаточно мужества, и смогу преподнести Аве новость небрежно. Вроде как войду, брошу, чтобы она села и выслушала, и произнесу что-нибудь типа:

«— Все мы ошибаемся, никто не застрахован от этого. Понимаешь, в молодости девушки бывают глупенькими, и ты должна понять, если возможно, то и простить Юлю…»

Конечно, она спросит, что же такого натворила моя идеальная жена, и я брошу:

«— Она твоя мать. Ты — наша дочь. С этим уже ни хрена не поделаешь, нам нужно научиться жить дальше.»

Ч-чёрт, но, как только я увидел её, все заготовленные фразы вмиг потеряли смысл. Аврора мне совсем не рада, да я и не ждал теплого приема. После всего, что ей пришлось натерпеться от меня…

— Мне что, клещами из Вас вытягивать слова? — злится девочка, уперев руки в столешницу, и я не в силах оторвать от неё взгляд.

Сколько бы я не пытался убедить себя, что она теперь для меня табу, самый страшный запрет, ни хрена это не помогает. Вот этого-то я и боялся, что увижу её и сорвусь, не сумею обуздать своих притихших, было, демонов. Какая она красивая, моя кроха, какая желанная… Мне бы сейчас выпить чего-нибудь, но ведь у нее, как всегда, только пиво.

— Мне нужны твои биоматериалы. Желательно, сегодня. — говорю я, до боли сцепив пальцы в замок, чтобы ненароком не дать им волю.

Аврора хмурится, переваривая услышанное, и я призываю всё свое самообладание.

— Ч… Что? Вы имеете в виду — те биоматериалы, из чего делают экспертизу ДНК? — запнувшись, осторожно спрашивает девочка, будто перед ней умалишенный, который несёт несусветный бред.

А разве не так оно на самом деле? Как… Чёрт возьми, как я могу испытывать нестерпимое сексуальное влечение к собственному ребенку?! Я сошел с ума? Когда, в тот день, узнав эту страшную правду, а может, меня таким на свет произвела мать? Что со мной? Я блуждаю в странном и непонятном лабиринте, не находя выхода.

— Именно те. — хладнокровно подтверждает кто-то моим голосом, и я глубоко вдыхаю, из последних сил удерживая в узде похоть, рвущую нутро. — не поинтересуешься, зачем?

— Не уверена, что хочу знать, какая блажь ударила Вам в голову, Денис Евгеньевич. — сухо возразила она, теребя край рукава. — ну, и всё-таки, мне спросить или расскажешь сам?

Она так близко от меня, что трудно дышать. Сижу, пялюсь на её грудь, бурно вздымающуюся под тканью, и вспоминаю, какая у нее гладкая нежная кожа. И соски чувствительные, чуть тронешь губами, они сворачиваются в твердые камушки, вытягиваются, забавно топорщатся, манят поиграть, подразнить. Она так эротично стонет, моя крошка, когда ей невмоготу под моими блуждающими по её телу руками, запрокидывает голову в самые острые моменты удовольствия, и посасывает губу, сводя меня с ума.

Чувствую, как член настойчиво толкается в ширинку, и резко встаю, отворачиваюсь, чтобы не упасть в глазах моей девочки еще ниже.

— Хочу удостовериться, что не трахал свою родную дочь. Надень что-нибудь попроще, поедем со мной. Сейчас. Нас ждут, я договорился в лаборатории, они будут молчать, несмотря на результаты, которые покажет тест. Давай, шевелись, у меня мало времени. — то, что я произношу, звучит цинично и равнодушно, а мысленно я бьюсь лбом о невидимую стену, неистово, до крови расшибаю голову, стремясь вырвать чувство вины, забыть кислотно выедающий душу стыд.

После Авроры я не прикасался ни к одной бабе. Я вообще жил, как на автопилоте, ездил на работу, встречался с избирателями, что-то делал по инерции, лишь бы заглушить то омерзительное, липкое, называющееся раскаянием, что выжигало сердце.

Она не роняет ни звука, а я застываю к ней спиной, до скрежета стиснув зубы. Если обернусь, и увижу на личике девочки ужас или отвращение ко мне, нет гарантии, что не ударю её. Она ни в чем не виновата, это я со своими грязными играми, вовлек её в это дерьмо.

— Подожди, Денис. — меня прошибает холодный пот, столько недоумения и недоверия в её голосочке. — ты вообще о чём? При чем здесь… Твоя дочь и я?

Прикуриваю, наплевав на то, против она или нет. Глубокая затяжка — выдох, снова глотаю дым, и на следующем выдохе бросаю:

— Юля думает, что ты наша дочь. Она родила рано, когда я служил в армии, мне ни хрена не сообщила, а от тебя отказалась. Татьяна Мишенина была её подругой, они с мужем тебя удочерили.

Прикончив сигарету, сминаю в кулаке окурок, и оглядываюсь. Ава стоит, уронив беспомощно руки вдоль тела, и меня захлестывает незнакомое, тоскливое, непреодолимое чувство обнять её. Просто прижать к себе, без всякого иного умысла, погладить по волосам, утешить. Как…

Как отец.

Я делаю к ней шаг, но крошка отступает. Щеки её бледнеют, крохотные пальчики с силой, до белого цвета, впиваются в воротничок платья. Губы дрожат, и она сипло шепчет:

— Ты… Ты — мой папа?

Одно слово, но в нём заключена вся моя душевная боль. Я догадываюсь, какие мысли роятся в сознании Авы, потому что сам за прошедшие недели бессчетное количество раз об этом думал. И я знаю, как ей в эту минуту стыдно, это я тоже сполна ощущаю до сих пор.

— Вот это я и собираюсь выяснить. — хорошо, хоть голос у меня по-прежнему властный и твердый, иначе бы она поняла, что я раздавлен. — ты никогда не слышала от своих родителей, что ты приемыш?

Она медленно качает головой, и вот её очередь отводить глаза.

— Нет. И о том, что мама дружила с Юлей, я не знала.

— В ваших семейных фотографиях я нашел вот это, — выуживаю из внутреннего кармана пиджака два снимка, протягиваю девочке.

Она несмело берет их, и тотчас отходит, словно опасается обжечься о мою руку. Я усмехаюсь, немного отпускает, напряжение уже не давит грудь. На одной из фотографий, на берегу озера в обнимку сидят Юлька и Таня (Татьяну я ни разу не видел, но на обороте надпись с именами и датой — ровно двадцать один год назад, до того, как они рассорились). На другом снимке — Лиля. И об этом я тоже должен спросить у Авы.

— Да… Это мама. Я не видела это фото. — поднимает глаза Аврора.

— Оно было спрятано за вот той, второй. — киваю на фотографию, где Лилька, не заметив, что её снимали, испуганно приподняла брови, и выражение лица вышло смешным. — кто это?

Кроха не додумывается уточнить, зачем я взял эти снимки. Я вернулся за ними после того, как она съехала с квартиры. Искал подтверждение слов Юли о дружбе с Татьяной, и нашел. Оставалось загадкой одно — Лиля.

— А, это мамина сестра. — отмахивается Аврора, — она умерла совсем молодой. Вроде, от несчастной любви. Дэн, послушай…

Она впервые называет меня сокращенным именем, и я невольно улыбаюсь, снова бессовестно ее разглядывая. Я ведь вправе оставить себе хотя бы это — свои мысли, в которых могу делать всё, что пожелаю. Воспринимать кроху, как свою дочь, у меня не получается. Это безумие, я хочу её, как женщину, думаю о ней, как о женщине. Пусть это извращенно, но, пока у меня не будет подтверждения экспертизы, что Юля не обманывает, я не в состоянии ни хрена с этим поделать. (3303c)

— Что ты хотела сказать? — натягиваю я пальто, чтобы отвлечься от грешного воображения.

— Если это окажется правдой… — Ава судорожно вздыхает, и горько улыбается. — как мы будем с этим жить?

А что мне на это ответить… Я пожимаю плечами, роняю что-то невнятное, вроде «Забудь, бывает и хуже», вновь изображая из себя конченого циника, и первым покидаю дом. Чем быстрее мы с покончим с этим, тем лучше для нас обоих.