Глава 22

*ЛИКА*

Утро было солнечным и ясным.

Богдан привёз меня к моему дому, чтобы собрать вещи.

Он поцеловал меня так, как будто провожал не на пару часов, а в долгое плавание, сам уехал на пасеку.

В доме было тихо.

Но сегодня эта тишина была мне не врагом, а союзником.

Я включила музыку, негромко, и начала складывать вещи в чемоданы.

Одежда, обувь, безделушки, косметика…

Я пританцовывала между комнатами, напевая под мелодию, мечтая о том, как мои вещи будут в его доме.

Как наша жизнь сплетётся воедино.

Внезапно меня пронзила мысль, от которой защемило сердце от счастья: а что, если у нас будут дети?

Девочка с его упрямым подбородком или мальчик с моими глазами…

Грохот распахнутой с ноги двери вырвал меня из сладких грёз так резко, что я вздрогнула и чуть не выронила стопку белья.

В проёме, залитый утренним солнцем, стоял он. Сергей.

Но это был не тот ухоженный, холёный бизнесмен, которого я знала.

Его лицо было искажено злобой, волосы всклокочены, а в глазах бушевала настоящая буря отчаяния и ярости.

Он был похож на загнанного зверя.

– Какого чёрта ты здесь делаешь? – рявкнула я, инстинктивно сжимая в руке первый попавшийся тяжёлый предмет, старую металлическую фигурку зайца. Спрятала его в белье.

– Ты моя бывшая жена! Что хочу, то и делаю! – прошипел он, делая шаг внутрь. Его взгляд скользнул по открытым чемоданам. – Собираешься? В нору к своему деревенскому увальню?

– Убирайся. Живо, – мой голос прозвучал ровно и холодно, хотя внутри всё задрожало от адреналина. – У тебя нет никаких прав здесь появляться.

– Нет прав? – он фыркнул, и его смех был противным, надтреснутым. – А у тебя есть право уничтожать мою жизнь?! Ты и твой адвокат мудак, что устроили?! Мне пришли официальные письма из галерей! И эти запросы из прокуратуры! Ты совсем дура?!

Он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовала запах дорогого одеколона, смешанный с потом отчаяния.

– Подпиши отказ от картины! – выкрикнул он, тыча пальцем мне в лицо. – Немедленно! И откати назад весь этот беспредел! Забери все заявления! Скажи, что ошиблась!

Я вздёрнула подбородок, сжала в руках фигурку зайца, с ненавистью посмотрела ему прямо в глаза.

В них я видела не силу, а жалкую, трусливую слабость.

Он боялся.

Боялся потерять деньги, репутацию, контроль.

– Нет, – сказала я тихо и отчётливо.

– Получишь свой процент, так и быть, я его увеличу, и катись к своему увальню! – завопил он, теряя последние остатки самообладания. – Слышишь меня, дура?!

В этот момент вся моя ярость на него поднялась комом в горле.

Но я не стала кричать.

Я сказала спокойно, с ледяным презрением, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся боль:

– Катись в задницу, Сергей. И не смей никогда больше приходить ко мне. Это мой дом. И ты здесь – никто.

Он замер, и по его лицу пробежала тень чего-то почти животного.

Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки.

Казалось, он вот-вот сорвётся. Но вместо этого он отступил на шаг.

Его взгляд, полный ненависти, скользнул по мне в последний раз.

– Хорошо, – прошипел он так тихо, что я едва разобрала слова. – Ты пожалеешь, Лика. Клянусь, ты пожалеешь.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, звякнули стёкла в окнах.

Я стояла, не двигаясь, пережидая, когда адреналин схлынет.

Триумф, острый и сладкий, смешивался в груди с липкой, холодной тревогой.

Его угроза повисла в воздухе отравленным облаком. Но я не сомневалась в своём решении ни на секунду.

Тишина, наступившая после его ухода, была обманчивой.

Она звенела в ушах, густая и тяжёлая, как перед грозой.

Я стояла посреди гостиной и пыталась отдышаться, втолкнуть в лёгкие воздух, который, казалось, затвердел от его ненависти.

«Ты пожалеешь».

Эти слова висели в комнате, как ядовитые испарения.

Я заставила себя двигаться.

Нужно было закончить сборы и как можно скорее уехать отсюда, назад к Богдану.

Одно его имя действовало на меня успокаивающе.

Вернула статуэтку зайца на комод.

Бросила стопку белья в чемодан и в этот момент мир взорвался.

Раздался оглушительный звон бьющегося стекла.

Дребезжащие осколки, рассыпающиеся по полу веером.

И звук… Боже, этот звук не спутаю ни с чем!

Громкое, яростное жужжание, которое в одно мгновение заполнило собой всё пространство, вытеснив воздух, мысли, страх.

Это был звук чистой, первобытной угрозы.

В окно, словно адский снаряд, влетела стеклянная банка, разбилась и из неё, словно тёмное облако ярости, вырвался рой пчёл.

Их было невозможно много!

Они метались по комнате, разъярённые, сталкиваясь со стенами, с потолком, со мной.

Ледяной ужас сковал меня на месте.

Ноги стали ватными.

«Двигайся! Не стой на месте!» – закричал внутренний голос.

Я рванулась к выходу, но было поздно.

Резкая, жгучая боль в шее.

Еще одна в руку.

И ещё.

Потом ещё.

Но это была не просто боль.

Это был знакомый, смертоносный сигнал.

Покалывание на языке. Ощущение, будто в горле медленно надувается тугой, невидимый шарик, перекрывая дыхание.

Отёк Квинке. Аллергическая реакция, которая в детстве чуть не стоила мне жизни.

Паника, острая и безрассудная, ударила в виски.

Воздух стал густым, как сироп. Я задыхалась, хватая ртом пустоту.

Сумка! Моя сумка! Где сумка?!

Я всегда носила с собой шприц с адреналином. Всегда!

Я бросилась к стулу, на котором висела моя сумка.

Руки дрожали так, что я не сразу смогла расстегнуть молнию.

Пальцы не слушались, были чужими, одеревеневшими.

Слёзы застилали взгляд.

В ушах гудело и от пчёл, и от нарастающей паники.

Вот он!

Я с силой дёрнула его, пытаясь снять колпачок.

Но мир уже плыл. Темнело в глазах.

Кажется, ещё одна пчела ужалила меня

Пол уплывал из-под ног.

Я из последних сил сжала шприц, пытаясь попасть им в бедро, но моя рука бессильно дёрнулась и разжалась.

Пластиковый цилиндр с лёгким стуком упал на деревянный пол и откатился от меня.

Перед глазами всё плыло…

Нет… Нет!

Тьма накатила стремительной, безжалостной волной, вырывая из рук последние ниточки сознания.

Последнее, что я почувствовала, – это жгучая боль в груди от невозможности вдохнуть, и последняя, отчаянная мысль: «Богдан…»

А потом… ничего. Только наступающая, беспросветная, беззвучная пустота.

* * *

– БОГДАН —

Солнце припекало спину, а воздух вибрировал низким, мирным гудением.

Мои девочки, тысячи полосатых тружениц, были спокойны.

Я работал с рамками, движения были выверенными и привычными, почти медитативными.

Пахло мёдом, воском и цветами. Идиллия.

Как вдруг…

Это было похоже на удар током.

Резкое, физическое ощущение, от которого свело под лопаткой.

Не боль, а тревога.

Острая, холодная, как лезвие ножа, вонзившаяся прямо под рёбра.

Я замер, сжимая в руке дымарь.

Сердце забилось с такой силой, что стало трудно дышать.

Это не было просто беспокойством. Это было знанием, чутьём. Глубоким, костным, животным.

Служба в горячих точках научила меня слушать тихие сигналы собственного тела.

Там, где логика бессильна, говорит интуиция, которая громче любого взрыва.

Я помнил, как однажды, за секунды до обстрела, у меня похолодела спина, и я успел оттащить в укрытие пару пацанов.

Помнил, как сквозь сон почувствовал запах гари, которого ещё не было, и поднял тревогу.

Тело, прошедшее через ад, учится слышать шёпот смерти за километры.

И сейчас моё тело кричало.

Едва я мысленно произнёс её имя… «Лика…»

Сердце тут же пропустило удар, и холодок пробежал по позвонкам.

Случилось что-то. Что-то ужасное.

Весь мир сузился до одной этой мысли и щемящей, невыносимой тяжести в груди.

Работа, пчёлы, планы – всё это испарилось, как утренний туман.

Остался только первобытный, всепоглощающий страх.

Не за себя. За нее.

Достал телефон. Набрал Лику… Она не ответила.

Набрал ещё раз и ещё… Нет ответа.

Я бросил дымарь.

Он с глухим стуком упал на траву, выпуская клубы прохладного дыма.

Я даже не посмотрел на него.

Ноги сами понесли меня к машине.

В ушах стучала кровь, заглушая все остальные звуки.

Я мчался по просёлочной дороге, не замечая ухабов.

Перед глазами стояло её лицо, улыбающееся, счастливое, каким я видел его сегодня утром.

А потом искажённое страхом, каким оно было в ту ночь на пороге моего дома.

И первый образ накладывался на второй, рождая леденящую душу уверенность: история повторяется.

Только сейчас я мог опоздать.

«Держись, – мысленно твердил я, до упора вжимая педаль газа. – Держись, солнышко. Я уже еду».

Каждая секунда казалась вечностью.

Каждый поворот дороги открывал лишь новую порцию мучительной неизвестности.

Но где-то в глубине, под слоем паники, жила та самая военная выдержка.

Она не убирала страх, но заставляла действовать. Быстро и точно.

И когда вдали показался её дом, моё сердце не забилось чаще, оно, казалось, остановилось.

Машина ещё не успела полностью остановиться, как я уже выскочил из неё и бросился к дому.

Тишина. Слишком зловещая тишина.

Потом я увидел. Окно у входа было разбито, и из тёмного проёма доносилось знакомое, яростное жужжание.

Пчёлы!

Время, казалось, замедлилось.

Все тренировки, инстинкты, выработанные там, где счёт идет на секунды, проснулись разом.

Я влетел в дом, и картина, которая предстала передо мной, выжглась в памяти навсегда.

Осколки стекла на полу.

Метущийся по комнате тёмный рой пчёл.

И Лика. Лежала без движения, бледная, как мрамор, с неестественно запрокинутой головой.

Моя Лика.

В горле встал ком, мир на секунду поплыл.

Но я не позволил себе поддаться.

Шок сменился леденящей яростью, а ярость – абсолютной, хищной сосредоточенностью.

Мозг работал с безумной скоростью, анализируя, фильтруя.

Разбитое окно. Разбитая банка. Пчёлы. Она без сознания.

И тогда мой взгляд упал на маленький пластиковый шприц, валявшийся недалеко от неё.

Адреналин. Она не успела его ввести!

Не думая, не чувствуя, действуя на чистом автомате, я пересёк комнату, отмахиваясь от пчёл, как от назойливых мух.

Боль от укусов была ничто по сравнению с ледяной глыбой страха, сжимавшей сердце.

Я схватил шприц, проверил целостность.

Руки, те самые руки, что не дрогнули ни в бою, ни при самом сложном ранении, были тверды, как скала.

Опустившись на колени рядом с любимой женщиной, я одним точным движением ввёл ей препарат в бедро.

«Только бы успеть. Только бы не опоздать», – твердил сам себе.

– Дыши, – прохрипел я, прижимая пальцы к её шее в поисках пульса. Он был, но очень слабый, нитевидный, едва уловимый. – Держись, малышка. Я здесь, с тобой.

Осторожно поднял её на руки.

Она была такой лёгкой, хрупкой.

Горячая волна бессильной ярости накатила на меня с новой силой.

Даже гадать не стоит, мне ясно, кто это сотворил.

И он заплатит.

Вынес её из дома, уложил на заднее сиденье машины, подложив под голову свою куртку, и рванул в больницу.

По дороге одной рукой я звонил в приёмное отделение, коротко и чётко сообщая, что произошло:

– У моей… невесты анафилактический шок! Отёк Квинке! Я ввёл адреналин…Но она без сознания! Буду через пять минут!

В зеркало заднего вида я ловил её бледное, безжизненное отражение.

И в тот момент понял, что есть страх сильнее, чем страх перед смертью.

Это страх потерять её. Она стала моим воздухом. Моим светом. Моим сладким, незаменимым ядом.