Глава 23

*БОГДАН*

Эти часы в больничном коридоре показались мне вечностью.

Я метался, как раненый зверь, не в силах найти покой.

Каждый взгляд на закрытую дверь реанимации отзывался ледяным уколом в сердце. В голове прокручивалась одна и та же картина: её бледное лицо, безжизненное тело на полу, жужжание тех пчел…

Я сжимал кулаки до боли, и единственное, что не давало мне сойти с ума – это холодная ярость.

Она была моим якорем.

Пока злился, пока планировал возмездие, не позволял себе думать о самом страшном.

И вот дверь открылась.

Врач, молодой мужчина с усталыми, но спокойными глазами, снял маску.

– Богдан Борисович? С вашей женой всё будет в порядке. Отёк пошёл на спад. Вы вовремя успели с адреналином. Это спасло ей жизнь.

Слова «с вашей женой» и «спасло ей жизнь» прозвучали в тишине моего сознания как гром среди ясного неба.

Что-то огромное и тяжёлое оторвалось от моей груди и рассыпалось в прах.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и прошёл в палату.

Жена…

Слово-то такое… красивое.

Лика лежала на белой подушке, всё ещё бледная, с капельницей в руке, но… живая.

Её глаза были открыты, и когда они встретились с моими, во мне всё перевернулось.

Подошёл, взял её холодную ладонь в свои руки и просто стоял, дыша с ней в унисон, чувствуя, как бьётся её пульс.

– Он… банку бросил. А там… злые такие пчёлы… – прошептала она, и в её голосе была тень прежнего ужаса.

– Шшш… Уже всё хорошо, – прервал её ласково, прижимая её пальцы к своим губам.

Но она покачала головой, и тогда, сбивчиво, с паузами, рассказала мне всё.

О визите её бывшего, его угрозах, о том, как он вернулся и бросил в окно банку с обозлёнными пчёлами.

Я понял, что этот мудак хотел подставить меня.

Выслушивая это, чувствовал, как ярость внутри меня застывает, превращаясь в нечто иное – в холодную, безжалостную решимость.

Когда Лика закончила, я наклонился и мягко поцеловал её в лоб.

В этом прикосновении была вся моя нежность, всё облегчение и обещание, которое я дал себе.

– Отдыхай, – сказал тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в её сознании. – Восстанавливайся. И забудь обо всём этом. Теперь это моё дело. Я всё решу, обещаю. И этот человек больше никогда тебя не потревожит.

Она моргнула удивлённо, но… кивнула, принимая моё решение.

Вышел из палаты, и мир снаружи был уже другим.

Теперь у меня была чёткая цель.

Достал телефон и первый звонок был Артёму.

Мой голос звучал ровно и жёстко, как обточенный булат.

– Артём, здравствуйте. Это Богдан. У меня есть неопровержимые доказательства покушения на жизнь моей женщины. Моей невесты. И имя того, кто пытался её убить. И меня подставить. Нужно, чтобы сила закона его размазала, размозжила…

И я всё рассказал в подробностях.

Адвокат сказал, что принял новые обстоятельства в работу.

Потом были звонки другим людям.

Не тем, с кем пьёшь чай или пиво, а тем, кому когда-то спас жизнь.

Разговоры были короткими.

– Нужна помощь.

– Пробей этого человека.

– Найди всё, что можно и нельзя. Бизнес, личная жизнь, самые грязные делишки, сделки, махинации. Его самые тёмные тайны. Чтобы не осталось камня на камне.

После разговоров по телефону стоял у больничного окна, глядел на залитый солнцем больничный парк, и впервые за долгие годы чувствовал не пустоту, а наполненность. Яростную, огненную.

Я полюбил Лику. Так, как не любил никого и никогда.

Полюбил до боли, одышки, до готовности снести ради неё целый мир.

И мир того подонка, что посмел поднять на неё руку, должен был рухнуть.

Это было не вопросом мести.

Это было вопросом чести.

Моей чести мужчины, который нашёл свое сокровище и больше никогда его не отпустит.

* * *

В больницу полиция приехала быстро.

Видимо, мои звонки возымели действие, а история с пчёлами не оставила им выбора.

Я сидел рядом с Ликой, держал её за руку, пока следователь, женщина с умными, внимательными глазами, записывала её показания.

Лика говорила тихо, иногда сбиваясь, и я чувствовал, как дрожит её рука в моей.

– Сергей знал, – прошептала она, и в её голосе прозвучала такая горечь, что мне захотелось сломать кости её бывшему, этому ублюдку. – Он знал, что у меня сильная аллергия на пчелиный яд. Он… Боже… Он хотел, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или… – она посмотрела на меня, и в её взгляде читался ужас, – чтобы подумали на тебя, Богдан. Ты же пчеловод.

Холодная волна ненависти прокатилась по мне.

Я уже думал об этом.

Расчётливый, подлый ход.

Убрать её и подставить меня.

Идеальное преступление.

Следователь кивнула, делая пометку.

– Нам нужно ваше письменное разрешение на осмотр места происшествия. Криминалисты будут там уже сегодня. С банки снимут отпечатки, если преступник, ваш бывший муж, был без перчаток. Сфотографируют все следы, возьмут осколки. Пчёл… по возможности, тоже изымут для экспертизы. Это прямое доказательство умысла.

Лика написала разрешение.

Когда полиция ушла, обещая держать нас в курсе, в палате воцарилась тишина.

Лика откинулась на подушки, обессиленная, и закрыла глаза.

А потом из её груди вырвалось тихое, надломленное рыдание.

Она разрыдалась. Не из-за боли, а от нахлынувших эмоций – страха, унижения, осознания того, как близко подошла к краю.

Притянул её к себе, и она уткнулась лицом в моё плечо.

– Я думала о тебе, – всхлипывала она. – В тот миг… я подумала, что это такой ужасный, неправильный конец. Что мы не успели… Вообще ничего не успели! И что я умру вот так… ужасно. С распухшим лицом. И никто меня даже не узнает в гробу… Что похоронят мня уродкой… А он… этот козёл последний… будет жить и радоваться!

Каждое её слово было ножом.

Обнял её крепче, мысленно проклиная себя за то, что оставил одну.

В моей голове снова и снова проигрывались кадры жестокой расправы, которую я учинил бы её бывшему.

Представлял, как хрустят его кости под моими кулаками, как он молит о пощаде, которой не дождётся.

Чувствовал, как горячая ярость пульсирует в висках.

Но сейчас Лика была важнее.

Её нужно было успокоить.

– Тихо, родная моя, – прошептал, гладя её по волосам. – Ты жива. Это главное. А его… ждёт своя судьба. Бумеранг ещё никто не отменял.

Я отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, полные слёз, и мягко прикоснулся губами к её влажным ресницам, потом к щекам, смывая слёзы.

А потом поцеловал её.

Это был не поцелуй страсти. Это было причастие. Клятва. В нём была вся нежность, на которую я был способен, вся верность, что жила во мне, всё облегчение от того, что она дышит, говорит, плачет у меня на груди.

Это был поцелуй-оберег, поцелуй-обещание, что никто и никогда больше не посмеет её обидеть.

И она ответила мне, её губы дрожали, но в них чувствовалась ответная сила, желание жить, бороться.

Врачи настояли, чтобы Лика осталась в больнице до утра.

Мне пришлось уйти.

Уходя, ещё раз обернулся на пороге.

Она лежала, укутанная в одеяло, и смотрела на меня.

В её глазах уже не было паники. Была усталость, но и доверие.

Та самая ниточка, что связала нас и которая теперь стала прочнее стали.

Выйдя на улицу, шумно вдохнул прохладный вечерний воздух.

Ярость никуда не делась.

Она ждала своего часа.

* * *

Звонок от адвоката раздался на рассвете.

Я не спал, был на кухне с чашкой кофе и смотрел в окно, где ночь медленно отступала, уступая место первым розовым полосам.

В голове снова и снова прокручивались вчерашние события: её слёзы, испуганный взгляд…

Телефон завибрировал, разрывая тишину.

На экране имя адвоката «Артём».

– Богдан, приветствую, – его голос был деловым, но в нём чувствовалось едва сдерживаемое удовлетворение. – У меня тут новости и очень даже отличные.

Я стиснул телефон так, что костяшки побелели.

– Слушаю.

– Та картина, из-за которой начался весь сыр-бор оказалась работой французского художника Поля Сезанна. «Вид на Овер-сюр-Уаз». Похищена в тысяча девятьсот девяносто девятом году. Пока вся страна пила шампанское и любовалась салютом, отсчитывая минуты до наступления нового тысячелетия, похитители пробрались в зал Эшмоловского музея искусства и археологии в Оксфорде, где висели полотна импрессионистов, и унесли с собой самое ценное, картину Сезанна. Картина оценивается примерно в пять миллионов долларов, может даже больше.

Я присвистнул и закрыл глаза, представляя выражение лица Сергея, когда ему предъявят эту информацию.

– Это ещё не всё. На этого типа, – продолжал Артём, – уже заведено уголовное дело, и сразу по нескольким статьям. Сокрытие краденого, попытка сбыта. И, разумеется, покушение на убийство. Оснований более чем достаточно, чтобы мужик сел очень надолго.

– А те двое, что ворвались в дом Анжелики? – спросил я.

Артём коротко рассмеялся.

– Как только они узнали, что их «работодатель» попался по статье, связанной с покушением на жизнь, тут же запели. Дали полные показания. Раскололи весь заговор, от первого звонка до того ночного визита. У них, видите ли, контракт был только на запугивание и мелкий погром. А он, выходит, самодеятельность устроил. Они теперь сами не рады, что связались.

Я слушал, и по моему телу разливалось странное, спокойное тепло.

Это было не ликование. Это было глубокое, всепоглощающее чувство удовлетворения.

Справедливости.

Камень, который давил на грудь с той секунды, как я ворвался в её дом, наконец-то сдвинулся с места.

– Спасибо, Артём, – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло. – Огромное спасибо.

– Это моя работа, – отозвался он. – Сейчас придётся набраться терпения, пока будут шить дело. Но когда все доказательства на руках, это будет быстро.

Мы закончили разговор.

Положил телефон на стол и снова посмотрел в окно.

Рассвет разгорался, заливая небо золотом и пурпуром.

Казалось, весь мир очищался вместе с наступлением нового дня.

Я больше не мог ждать.

Быстро собрался, налил в термос свежего кофе, захватил пару бутербродов, она наверняка проголодалась после больничной еды, и поехал.

Дорога в больницу показалась короче.

В груди было легко, и на губы то и дело пробивалась улыбка.

Не злая, не торжествующая. А просто… счастливая.

Потому что я вёз ей не просто завтрак. Я вёз ей свободу от страха.

Когда вошёл в палату, Лика сидела на кровати, уже одетая, и смотрела в окно.

Услышав мои шаги, обернулась. В её глазах всё еще была тень вчерашнего испуга, но когда увидела меня, эти небесного цвета глаза, засияли.

– Выписывайся, красотка, – сказал я, подходя к ней и беря за руки. – Мы едем домой. И у меня для тебя отличные новости.

Лика удивлённо подняла одну бровь.

Я посмотрел ей прямо в глаза и улыбнулся той самой улыбкой, что рвалась наружу все утро.

– Всё кончено, Лика. Бывший больше никогда не побеспокоит тебя. Картина была краденой. И те подонки, что ворвались в твой дом, они сдали Сергея. Признались во всём. У него теперь очень серьёзные проблемы, и решать их он будет уже не в своём офисе, а в несколько ином заведении. И его партнёры по бизнесу явно помогать не станут.

Лика шумно выдохнула, она не стала расспрашивать подробностей.

Лишь просто кивнула, а потом с усмешкой сказала:

– На мааааленькую секундочку жаль, что не получилось с картиной… Хотелось денег…

Потом она стала серьёзной и произнесла:

– Но жить мне хочется ещё больше.

И тут же не дала мне вставить слово, как улыбнулась до ушей и сказала:

– Кстати, у меня для тебя тоже есть новости… Которые перевернут всю твою жизнь с ног на голову.

– Ты уже это сделала, моя городская Барби, – проговорил с улыбкой. – Что  за новости?

– Расскажу не здесь, а дома. Хочу домой, Богдан. В твой дом… И вкусный ужин хочу… И любовью заняться…

Я не стал терять времени и забрал её.