Глава 10. Кошкин

Бескровно-белое лицо, синюшные вздутые вены, багровая борозда на шее… Девушку задушили чем-то наподобие тонкого ремешка, и все полицейские вокруг твердили, что прочие жертвы были убиты так же.

С вокзала Кошкина привезли именно сюда, на узкую улицу в бедняцком районе на самой окарине города. Дальше только дорога мимо кладбища да темный сосновый лес. Издали девушку можно было принять за спящую – присевшую и боком привалившуюся к стене у входа в столярную мастерскую.

Даже Образцов явился: разом похудевший, с синью под глазами, он стоял в стороне и хмуро слушал отчет тех, кто приехал раньше.

– Все как в тех случаях, как прежде, ваше благородие… – докладывал ему полицейский, – документов при ней нету, одета бедно, лет двадцати с виду. И волосья светлые. И задушена так же – тонкой веревкою.

Образцов поморщился и повернулся так, чтобы не видеть тела. Отмахнувшись от подробностей, спросил:

– Кто ее нашел?

– Хозяин лавки – с утра, как открывать двери явился.

– Свидетели?

– Свидетелей нет… но вы погодите: в самой лавке-то подмастерье хозяина пьяным валялся! Что было ночью – не помнит. А еще…

Кошкин подошел к компании ближе, чтобы разглядеть: полицейский демонстрировал Образцову кусок оборванного кожаного шнурка.

– На полу при нем нашли! Словом, Павел Петрович, я распорядился уже задержать молодчика да свести в участок для допросу.

Образцов помедлил немного и кивнул, с тем согласившись.

А Кошкин, вернулся к телу, благо штатный фотограф уже закончил со съемкой, и вот-вот ждали экипаж с судебным медиком. Опустился на корточки и чуть поправил волосы, чтобы разглядеть лицо. Несчастной с виду было даже меньше двадцати, совсем девчонка. Блондинка. А на бледном лице – синяки и ссадины. Губа разбита. И на руках синяки, да при том некоторые уже довольно старые. А на обоих запястьях – явные следы тонкой веревки, как на шее…

Кошкин резко поднялся и оглянулся на Образцова. Хочешь-не хочешь, но тот был прямым его начальником – следовало доложить обо всех догадках.

– Ее не здесь убили, Павел Петрович, – сухо, но резко заявил Кошкин. – Девушку связывали, долго держали где-то. Били. Наверняка и надругались тоже: по крайней мере, одевали ее чужие руки и наспех. На блузе пуговицы пропущены, и юбок нижних нет. Ежели сделал все это подмастерье да в этой лавке, то хозяин не мог не знать.

Удивительно, но Образцов возражать не стал. Снова кивнул и ответил лишь:

– Пусть так. Но на допрос их обоих свести нужно.

С этим, в свою очередь, согласился Кошкин.

А впрочем, на допросе подмастерье столяра ничего толкового не сказал. Сперва спьяну вовсе понять не мог, чего требуют от него, а как протрезвел – клялся, что девицу никогда не видел и вообще лавку с вечера не покидал. Вспомнил, правда, что ночью коляска тихо да неспешно проехала мимо витрин – черная коляска с поднятым верхом, запряженная парой гнедых. Хоть и редко на их улице такие экипажи бывают, он значения не придал. А больше и не было ничего.

К ночи судебный медик окончил вскрытие да подтвердил, что девушка действительно была изнасилована перед смертью. И большинство ее ссадин оставлены не менее трех суток назад. Ее похитили и держали где-то прежде чем удушить – а нынешней ночью оставили на той улице.

Очевидным стало, что хозяина лавки, как и его подмастерье к происшествию не причастны. Той же ночью их отпустили на все четыре стороны. Полицейские же чуть не до полуночи были на ногах. Даже Образцов. Заглянув к нему за какой-то надобностью, Кошкин увидал на его столе початую бутылку водки и отметил совершенно растерянный взгляд:

– Вернулся он, Степан Егорыч, – столь же растерянно произнес Образцов в пустоту. – Почитай уж три года о нем ни слуху ни духу – а теперь вернулся…

* * *

Безусловно, впечатлило все виденное за сегодня и Кошкина. Он долго служил в полиции – сперва в уездной, потом в столичной, теперь вот здесь – и многое за все годы успел повидать. Вот только привыкнуть к этому нельзя. Каждый раз как в первый вставал вопрос – зачем. Зачем творится подобное на земле, и зачем он, Кошкин, глядит на это? Должно быть, как скажет себе четко и определенно, что не хочет никогда более в жизни своей подобного видеть – тогда и конец и ему придет… И Кошкин чуял, что скоро это случится, очень скоро.

Ежели домой поедет – напьется непременно.

А что еще хуже – снова начнет писать письмо. В Петербург. Светлане. Кошкин солгал тогда Риттеру: он писал ей, не раз писал. Вот только до почты те конверты так и не добирались. Стоило проспаться, он рвал их или безжалостно бросал в печь. И сам себя ненавидел за то, что в минуты слабости все на свете – и гордость свою, и все, что имел, и себя самого готов был отдать, лишь бы хоть раз заглянуть в глаза ее – зеленые, бесстыжие, русалочьи.

А потому домой он нынче не поехал. Через силу, превозмогая усталость, отправился в архив. Собрал все дела, что касались жертв душителя – а их оказалось, ни много ни мало, четырнадцать.

Большинство девушек были неопознаны. Захоронены без имени, и все, что осталось от них – фотокарточки, отснятые судебным фотографом, описание примет, обстоятельств нахождения тела да – изредка – горстка личных вещей, что так же хранились до поры до времени в архиве.

Из четырнадцати несчастных трех все-таки смогли опознать. Все три – девицы тихие, не гулящие: работница фабрики, недавно уволенная горничная и ученица заводской школы. Все три – приезжие, в Екатеринбурге обитали не так давно и определенного места жительства не имели. Все убиты одинаково. А еще все были голубоглазыми блондинками.

Изучив же даты нахождения всех четырнадцати тел, Кошкин вдруг поразился отменной памяти Образцова: последняя девушка, оставшаяся неопознанной, была найдена в июле 1890. Чуть более трех лет назад, как он и сказал.

В тот же июль 1890, когда в пермскую гимназию уехала, да больше не вернулась, юная Прасковья Денисова…

Была ли Денисова блондинкой? Кошкин не знал, недосуг было спросить у Ульяны Титовой.

Зато в личных вещах убитой девушки оказалась записная книжка – совсем крохотная, почти пустая. Из записей в ней была лишь нерешенная задачка по арифметике. Но между страниц Кошкин отыскал цветную бумажную иконку с изображением Параскевы Пятницы.

Однако Кошкин знал, что святую эту почитали многие юные девушки, не только носительницы имени Прасковья. И, чем гадать, решил завтра же, с утра, ехать к Ульяне Титовой – показать ей посмертное фото девушки и выяснить точно, была ли та ученицей Маши Титовой?

Хорошо бы, иконка эта и записная книжка оказались только досадным совпадением…

* * *

Планам, однако, не суждено было сбыться.

Чуть свет Образцов созвал совещание, на котором распорядился: все полицейские надзиратели должны были чем скорее тем лучше организовать в своих околотках патрули – для поиска душегуба. А это означало, что ни минуты свободного времени у Кошкина сегодня не будет…

В пользу таких патрулей Кошкин, признаться, не особо верил. Кого искать, ежели никто не знал, как злодей выглядит и где обитает! С Образцовым он, конечно, поспорил – и вновь выслушал, что он, Кошкин, уже не большой начальник из Петербурга, что место свое ему надобно знать, помалкивать да делать, что велено.

И очередной нагоняй от начальства даже не самое худшее…

За всеми заботами Кошкин напрочь забыл, что вчера сам же требовал от Алекса непременно привести в полицейский участок его невесту. Неведомо как, но обещание тот сдержал: Елизавета Львовна Кулагина в строгом суконном платье, с вуалью на лице и холодной надменностью во взгляде (которая через ту вуаль проглядывала), явилась на порог его кабинета.

– Вы одни? – изумился Кошкин. – Александр Николаевич разве не с вами?

Кошкин тотчас пожалел, что спросил: взгляд за вуалью полоснул его, словно остро заточенный кинжал:

– Вот уж поверьте, я в состоянии добраться без чьей-либо помощи! Не нужны мне ни няньки, ни провожатые! Может, вы хотя бы сесть мне предложите?!

– Да, разумеется… садитесь, Елизавета Львовна. Желаете чаю?

– Не желаю я вашего чаю!

M-lle Кулагина раздраженно пересекла кабинет и уселась на предложенный стул. Бархатный ридикюль плюхнула прямо на кошкинский стол. Откинула с лица вуаль и поправила пенсне на распухшем покрасневшем носике. Кошкин даже подумал бы, что по дороге Кулагина всплакнула – только ядовитый ее тон никак с тем не вязался:

– Учитывая, что явиться сюда меня вынудил именно Александр Николаевич, он, конечно, мог бы меня проводить… Но, вероятно, что-то или кто-то оказался для него куда важнее!

Однако…

В дверь кто-то заглянул, требуя, чтобы Кошкин занялся организацией патруля, но тот неделикатно выпихнул коллегу, а дверь запер на засов. Разговор предстоял деликатный.

– Елизавета Львовна, вы, должно быть, видели заметки в утренней газете о гастролях той актрисы в Перми? – как мог аккуратно спросил Кошкин.

А Кулагина вздрогнула, будто ее обожгли. Плотно сжала и без того тонкие губы и принялась натирать стекла пенсне с такой силой, что угрожала их раздавить.

Кошкин и сам понял: видела. Оттого и раздражена больше обычного.

Давеча, дожидаясь Алекса у Пермского театра, он разглядел пестрые афиши. Кошкин любил театр. Его почтенная матушка отдала подмосткам большую часть жизни, да и сейчас подрабатывала швеей для артисток. Любимая сестра Кошкина училась в драматическом училище у самого Немировича-Данченко и грезила оперой. Кошкин любил театр, и те афиши разглядывал с большим интересом. Далеко не сразу, но он сообразил, что яркая рыжеволосая красотка, которая, как говорилось в афише «прервала парижские гастроли, дабы дать спектакль в их удивительном городе» – может оказаться той самой Милли, о которой он столько слышал…

Кошкин не был в этом уверен, но все-таки постарался скорее Алекса оттуда увести. Не учел только, что в Екатеринбургских газетах заметки о тех гастролях появятся в самом ближайшем будущем.

И неужели несносная m-lle Кулагина действительно плакала, увидав бывшую любовницу жениха?

Странные, право, у них с Алексом отношения. Вчера, глядя на Риттера, на то, как выгораживает он свою невесту, Кошкину показалось, что та уже успела покорить его сердце. Оттого и беспокоился он, как бы Кулагина не оказалась бесчувственной обманщицей. А нынче Лиза сама проявляла все признаки ревности – в то время как Алекс виделся негодяем, паразитирующим на ее чувствах. Что за игры у этих двоих?..

Хоть и сопереживал Лизе всем сердцем, но Кошкин все-таки произнес, стараясь скрыть смущение:

– Я, видите ли, просил кое о чем господина Риттера намедни… Вероятно, он и отправился выполнять мое поручение – и скоро должен приехать. Не волнуйтесь ни о чем, Елизавета Львовна.

Ей-богу, Кошкин ждал новой вспышки гнева – однако Лиза не ответила. Даже напротив, сумела взять себя в руки. Снова вернула пенсне на нос и вполне деликатно произнесла:

– Кажется, я вела себя не слишком учтиво, простите.

– Что ж, знакомство наше и впрямь не заладилось, – улыбнулся Кошкин. – Признаться, я относился к вам с некоторым предубеждением – однако Александр Николаевич так пылко и искренне отзывался о вас, что сумел меня переубедить. Елизавета Львовна, – Кошкин доверительно понизил голос, – главное, поймите, ко всему, что вы скажите сейчас, я отнесусь со всей серьезностью. Я знаю, что вы исключительно разумны и добры, и раскрытию убийства Марии Титовой ни за что не станете препятствовать. Ведь не станете?

Лиза, разом присмиревшая, тихонько кивнула.

– Вы не только не станете мешать, но, пожалуй, и поможете. Ведь вы были знакомы с Машей?

И Лиза снова кивнула.

Она избегала поднимать на Кошкина глаза, неловко мяла в руках перчатки, говорила осторожно, подбирая каждое слово – будто по тонкому льду шла. Но все-таки говорила.

– Да, я была знакома с Машей. И даже более того. Мы впервые увиделись почти три года назад, когда я ездила по заводским школам, помогая отцу с делами. Я не могла не заметить Машу: она безумно была похожа на мою мать…

В дверь требовательно постучали, а после раздался бодрый голос Алекса:

– Степан Егорович! Позвольте, это я!

Кошкин разом переглянулся со взволнованной Лизой, и поклясться был готов, она молила его молчать об актрисе. Так же без слов он легонько кивнул. И отпер дверь.

– Простите, я задержался! – запыхавшись, объяснился Алекс. – Елизавета Львовна, рад, что вы уже здесь. Я ничего не пропустил?

Возможно, заметок Алекс и правда не видел: слишком уж невозмутимым он казался. Как бы там ни было, рассказ свой Кулагина продолжила.

– Ничего важного, Александр Николаевич, рада, что вы все-таки приехали, – вполне благодушно, лишь для проформы задирая к потолку острый нос, ответила ему невеста. – Я рассказывала Степану Егоровичу, что заметила Машу Титову, оттого, что она очень похожа на мою мать.

– Вот как?.. – изумился тот.

Признаться, Кошкин тоже мало что понял: лишь когда Лиза вынула из ридикюля заранее приготовленную фотокарточку, начал что-то соображать.

– Это свадебный снимок моих родителей: Льва Кулагина и Анны Даниловны урожденной Савиной. Моя мать страдала альбинизмом. Как и Маша. Это почти всегда передается по наследству: думаю, вы понимаете, почему я никак не могла оставить Машу без внимания.

Кошкин медленно кивнул, начиная что-то понимать, но Лиза на него теперь не смотрела. Рассказывала, погрузившись в воспоминания:

– Признаю, сперва я затеяла то знакомство, преследуя исключительно корыстные цели. Я хотела узнать хоть что-то о маме. Она уехала, когда мне было три года, бросила нас с отцом. По крайней мере, так считается. Я была не очень честна с Машей – это так. Но лишь поначалу, клянусь! С Машей ни одна моя выходка не достигала цели. Что бы я ни сказала, что бы ни сделала – она все встречала с необыкновенной добротой, искренностью, какой-то детской верой. Встречала так – что мне самой тотчас становилось стыдно за свое поведение. Меня завораживала в ней ее спокойная уверенность, ее мягкость – не жеманная, а настоящая. Идущая как будто изнутри. Я безумно хотела на нее походить. Хоть немного. Я становилась лучше, как человек, когда была с ней, понимаете?

Лиза с мольбою поглядела на Алекса, потом на Кошкина, потом снова на Алекса. И отчетливо вздрогнула, когда тот вдруг накрыл своей рукой ее руку.

– Словом, я не выдержала и рассказала Маше. Все, что знала. И тогда-то мы подружилась по-настоящему. Маша призналась потом, что все это время завидовала моей бойкости, пробивному характеру и всей этой прочей чепухе, которую, я терпеть не могу… А я призналась, что очень хочу увидеть ее мать. И однажды даже напросилась в гости – упросила Машу называть меня Нюрой, подругой-учительницей. Не хотела, чтобы Машина мать услышала мою настоящую фамилию. Не знаю, на что я надеялась… Словом, я тогда убедилась, что Ульяна Титова не имеет ничего общего с Анной Кулагиной. Но хуже всего, что после той встречи Маша сама, без моих подсказок, осознала вдруг, что Ульяна Титова – ей не родная мать. Вы же помните, что альбинизм почти всегда передается по наследству? Так вот, ни Ульяна Титова, ни Машины умершие дед и бабка не были не только альбиносами, но и светловолосыми. Ко всему прочему, Маша вызнала и то, что муж Ульяны Титовой погиб на рудниках за два, кажется, года до Машиного рождения… Когда Маша все это осознала, с ней случилась форменная истерика. Мне даже пришлось – хоть, ей-богу, я этим и не горжусь, – заставить ее выпить рюмку коньяку, что мой папенька хранит в буфете. Отец тогда очень много работал, пропадал в Городском собрании, и ничто не мешало нам с Машей видеться у нас дома.

– Так вы с Машей решили, что вы сестры? – осторожно уточнил Кошкин.

Лиза через силу кивнула.

Снова потянулась за ридикюлем и вынула золотой гребень с жар-птицей… Такой же точно, как тот, что нашел Алекс – только голова у птицы была повернута вправо.

– Тогда я и подарила Маше одну из заколок нашей матери. Я любила этих жар-птиц и хотела, чтобы вторая непременно была у Маши… Только понятия не имела, что делать теперь. Я безумно хотела познакомить Машу с отцом – но боялась. Очень боялась.

Лиза глубоко вздохнула, вскинула подбородок и вслух признала то, что давно уже у всех вертелось на языке:

– Боялась – потому что, вероятно, сестры мы лишь по матери. Он не обрадовался бы Маше. И, увидев ее хотя бы раз, мгновенно бы все понял.

– Елизавета Львовна, – настороженно спросил Кошкин, – полностью ли вы уверены, что ваш отец действительно не видел никогда Машу Титову и не знал о ваших встречах?

И та поняла, к чему он клонит. Признала снова:

– Нет, я не уверена в этом… Это было ошибкой приводить Машу в его дом, я знаю.

Кошкин продолжил:

– А как Маша все восприняла? Она говорила об этом с Ульяной Титовой?

– Она хотела поговорить. Маша была крайне робка, нерешительна – а ближе матери у нее никого нет. В начале нашего знакомства Маша бы и не помыслила задавать ей подобные вопросы… но я знаю, что она собиралась с силами, чтобы это сделать. И она бы спросила, наверное, со дня на день.

– Но не успела?

Лиза кивнула.

– Все шло как обычно, мы строили планы… хотели даже поехать в Пермь, дабы навестить какую-то Машину подругу. А потом вдруг Маша не пришла в наше условленное место. Сперва я не придала значение, но она не пришла и во второй раз, и в третий. Тогда я поехала в ее школу: учительницы сказали, что Маша не появляется на службе. Загуляла, мол. Еще смеялись над нею. Я же побежала к Ульяне Титовой – выяснилось, что Маша уже неделю не появляется дома, и Ульяна себе места не находит. Я едва ли ни силой заставила ее пойти в полицию, написать заявление.

– Кто принимал заявление? – быстро спросил Кошкин.

– Не помню… птичья какая-то фамилия.

– Петухов?

– Да, он!

Петухов был предшественником Кошкина: занимал когда-то этот кабинет и эту должность. Писал как курица лапой, выдумывал самые нелепые объяснения, чтобы закрыть дело, был крайне неумен и ленив. А к тому же не дурак выпить – что и сыграло с Петуховым злую шутку лютой зимой два года назад.

Лиза окончательно ушла в воспоминания. Она уже не стыдилась, что глаза у нее на мокром месте, что голос то и дело срывается. И она так сильно сжимала руку Алекса, что ему, должно быть, стало больно.

– Август кончился – а Машу даже не начинали искать. Только все допытывались в школе да у матери – был ли у нее любовник? Мать отрицала, но в школе рассказали, что последний месяц Маша, мол, изменилась: похорошела, стала смелее, веселее. Наряжаться стала. На этом основании ваш Петухов и сделал вывод, что у нее появился кто-то, с кем она и сбежала, не сказав матери. Обычное, мол, дело! Да что я вам рассказываю, сами ведь знаете, Степан Егорыч, как у вас тут дела стряпают да прикрывают, чтобы отчетности не портить! Ох, как же я тогда разозлилась! Сама, под собственным именем явилась на прием к Петухову. Требовала действий. Пригрозила, что отцу нажалуюсь, и что батюшка этого так не оставит…

Лиза неожиданно замолчала. Всхлипнула и отвернулась в сторону, будто резко передумала говорить.

– Отец вам как-то помог? – напористо спросил тогда Алекс.

– Помог… – устало хмыкнула Лиза. – В тот же день, когда я приехала домой, этот Петухов уже сидел в нашей гостиной. Говорил с отцом. Доложил ему, что я вмешиваюсь в работу полиции, мешаю следствию. А еще Петухова вдруг заинтересовало, что мы с Машей отчего-то так много времени проводили вместе. А не знала ли я Машиного любовника? А ежели любовника, как я утверждаю, не было – так, может, я сама что-то сделала с Машей? На этом отец не выдержал. Не знаю, как именно батюшка договорился с Петуховым: дал взятку или пообещал способствовать карьере, но отец вскоре сообщил мне, что мое имя вымарано из всех документов, касающихся Маши. Не было меня в кабинете Петухова, и никаких показаний я не давала… Я тогда имела очень неприятный разговор с отцом. Он и меня ругал, и себя, что слишком много воли дал мне. Ничего не хотел слышать о Маше. Имя это запрещал мне произносить. А в довершение всего – вскоре отправил меня к тетке в Петербург на целых три года.

Лиза замолчала, и в кабинете повисла крайне неловкая тишина. Только Алекс решился ее нарушить:

– Лев Александрович боялся за вас, Лиза… Его можно понять.

– Или боялся, что на свет вылезут отвратительные тайны нашей семьи! – неожиданно зло воскликнула Лиза. – Он даже слышать о Маше ничего не хотел! Будто… будто и сам все знал!..

Кошкин бросил быстрый взгляд на Алекса, убедился, что тот тоже понимает, к чему Лиза клонит. Он, конечно, понимал. Поспешил упрекнуть:

– Не делайте поспешных выводов, Лиза.

Кошкин же спросил прямо:

– Елизавета Львовна, вы полагаете, ваш отец осведомлен более вас об убийстве Маши?

Лиза без сил покачала головой:

– Я ничего не знаю. – Потом закрыла лицо руками и чуть слышно молвила: – Напрасно я вам это рассказала…

* * *

Лиза вскоре вышла из кабинета. А Алекс остался. Спросил:

– Я слышал, вчера нашли задушенную девушку… Это правда, что она была блондинкой?

Странно он поставил вопрос, но Кошкин не стал юлить:

– Правда.

Алекс же повел себя еще более странно. Кошкин-то ждал, что тот захочет спросить о гастролях рыжей актрисы – но нет.

– Степан, Елизавете Львовне, я думаю, грозит большая беда…

– Потому что она тоже блондинка? – изумился Кошкин. – Уверяю вас, все жертвы душителя намного моложе Елизаветы Львовны, к тому же приезжие, обитательницы ночлежек. – Кошкин помолчал немного и добавил: – такие, как Прасковья Денисова.

Алекс тотчас насторожился:

– Разве она блондинка?

– Не знаю…

Кошкин задумался. Побарабанил пальцами по столу, размышляя. И все-таки решился. Протянул Алексу конверт с посмертной фотокарточкой девушки, убитой в июле 1890, и ее личными вещами.

– Я бы хотел, чтобы вы это выяснили, поехав к Ульяне Титовой. Самому мне этого сделать не позволят – а время терять нельзя.

Алекс размышлял недолго. Кивнул, принял пакет и вышел из кабинета следом за невестой.