Глава 11. Лиза

Рука Лизы до сих пор помнила прикосновение Алекса. Она даже перчатку не спешила надевать, чтобы нечаянно не спугнуть это ощущение тепла и… защищенности. Странное ощущение. Приятное.

Смущение пришло гораздо позже: дожидаясь Алекса в коридоре у кабинета Кошкина, Лиза вдруг подумала, что не знает, куда себя деть. И как смотреть в глаза Алексу, когда он выйдет. И что сказать. Да, этот его жест довольно сильно выходил за рамки их ненастоящей, чисто формальной помолвки. Но что, если как тогда, в прошлый их разговор – она возомнит себе бог знает что, а окажется, что Алекс ничего подобного не имел в виду?.. А так наверняка и окажется. Тем более теперь, когда его певичка собирается свалиться как снег на голову!

Последней мысли Лиза не вынесла: разозлилась непонятно на кого, одернула вуаль на лице и бросилась вон из здания. Алекс догнал ее уже на другой стороне улицы.

– Лиза, да постойте же! Я ведь просил вас дождаться, – мягко упрекнул он.

– Пустое, – Лиза не оборачивалась и даже шаг не сбавляла. – Не хочу вас задерживать, у вас наверняка уйма дел!

– Более важных дел, чем моя невеста, у меня нет.

Ох, лучше бы он этого не говорил! Лиза вспыхнула, как спичка:

– Поберегите высокопарные слова для кого-нибудь другого! Стоило вам прочесть о гастролях вашей обожаемой Милли – вы тотчас забыли и обо мне, и о нашей договоренности! Ведь Кошкин не просил вас ни о каком поручении, так?!

– Ах, вот в чем дело…

Невероятно, но на лице Алекса Лиза уловила снисходительную улыбку! Однако прежде чем успела разразиться новым потоком ругани, Алекс неделикатно прервал ее – своим спокойным и взвешенным тоном, который по необъяснимым причинам действовал на Лизу всегда одинаково. Она замолкала.

– Господин Кошкин и впрямь не давал мне поручений, – вкрадчиво произнес Алекс, – однако и Милли здесь не при чем. В конце апреля мы с вами женимся, Лиза, и никто этого не изменит. К тому же, Милли едет в Пермь, а не в Екатеринбург. Обычные гастроли.

Если бы не последняя оговорка про Милли, то Лиза бы даже поверила…

– Хотя бы себе не лгите! – заявила она резко, но куда спокойнее. – Ни одна актриса в здравом уме не променяет гастроли в Париже на гастроли в Перми. Она вас любит. Одумалась и решила вернуться.

Странно, но в тот миг Лизе такое объяснение действительно казалось вполне логичным. Не круглая же она дура, эта Милли, чтобы променять Алекса Риттера и его любовь на какой-то Париж?..

– Или ей стали известны детали завещания моего деда, – пожал Алекс плечами. – Что более правдоподобно.

Против воли Лиза немного смягчилась: циничное это объяснение тоже было не лишено логики.

– Как бы там ни было, Лиза, меня это не интересует более. Если хотите знать, я задержался, потому что возился с бумагами, касающимися нашей свадьбы.

– Значит, вы не отказываетесь от своего слова насчет свадьбы? – степенно уточнила она. – Что ж, я рада. Искать вам замену было бы хлопотно.

– От своего слова Риттеры никогда не отказываются.

Алекс легонько поклонился ей, улыбаясь мягко и, вместе с тем, обольстительно. Лиза поклясться была готова, что именно так он улыбался рыжей певичке Милли – на том самом балу, где она впервые увидела Алекса.

Странно, что она об этом до сих пор помнила – в малейших деталях…

И еще более странно, что, когда Алекс снова коснулся ее руки, чтобы поднести к губам и светски поцеловать, – ей вдруг резко стало не хватать воздуха. И сердце принялось стучать так, что отдавалось где-то в голове.

– Занимались бумагами, говорите? – разволновалась она еще больше и принялась отворачиваться – лишь бы он не заметил, как вспыхнули ее щеки. – Чем же станете заниматься теперь? Опять бумагами?

– Нет, нынче Степан Егорович, видите ли, и впрямь дал мне поручение: поехать к Ульяне Титовой. И вы едете со мною, Лиза: одну я вас в городе не оставлю.

Лиза вскинула на него вопросительный взгляд и уже, было, готовилась спросить. Но Алекс предупредил:

– Вам грозит опасность, я думаю. Ведь вы же не лгали мне вчера, что не приглашали никого в вашу спальню?

Щеки Лизы заалели снова – впрочем, теперь от того, что она была основательно возмущена:

– Что за отвратительные вопросы… разумеется, нет! Постойте, вы по-прежнему утверждаете, что в моей комнате вчера кто-то был?

– Был… – Алекс как будто и сам удивился такому повороту. Однако заверил: – тогда я вас одну тем более не оставлю. Он повязал один из ваших платков вокруг лица: очевидно, мы знакомы, и он беспокоился, что я его узнаю. И нужно непременно сказать вашему отцу. Сегодня же, когда вернемся в город.

А Лиза пришла в ужас… Она, конечно, размышляла над словами Алекса вчера, и даже ночевала в одной из гостевых спален – но больше потому, что в ее собственной был ужасный беспорядок, а не потому что испугалась.

Испугалась она только сейчас.

Отказаться от поездки с Алексом ей и в голову не пришло. А, кроме того, она о многом хотела расспросить Ульяну Титову. Должна же та хоть как-то объяснить, откуда взяла новорожденную девочку двадцать три года назад!

* * *

В заводской поселок добрались к полудню. Здесь, за городом, снег еще не начинал таять: сани летели скоро и весело. Лошадьми правил сам Алекс, и выходило у него это до того ловко, что Лиза едва сдерживалась, чтобы вслух не произнести сомнительный комплимент – о том, что из него вышел бы превосходный извозчик.

Но сдержалась.

Всю поездку Лиза вообще вела себя тихо: прятала нос в меховой воротник и все беспокоилась, что ее кто-то увидит и что-то не то подумает. В ее возрасте поздно уж о чем-то беспокоиться – но все-таки Лиза терзалась. Ругала себя, вздыхала да то и дело поглядывала на точеный благородный профиль лица Алекса Риттера.

Неужели она и правда влюблена? Как же глупо… Их брак обещал быть замечательным! Деловым, предельно честным, спланированным и продуманным. И надо же было все испортить любовью!

Эти мысли даже вытеснили беспокойство Лизы о том, что какой-то незнакомец прятался вчера вечером в ее спальне… Кажется, Лиза до сих пор не верила в это всерьез. Может, Алекс разыгрывает ее? Он на шутника совсем не похож, и все же это объяснение виделось Лизе более правдоподобным, чем то, что кто-то влез в ее спальню…

Перед последним поворотом к поселку что-то изменилось. Алекс замедлил ход лошадей, а его взгляд, направленный вперед по дороге, сделался напряженным.

– Что там? – разволновалась Лиза.

– Экипаж странный впереди… коляска явно богатая, и лошади ухоженные. Я его давно заприметил. Что такой коляске здесь понадобилось, интересно?

Экипаж – с виду простой, черный, с поднятым верхом – в близи и правда оказался богатым. Хотя Лиза особенного значения не придала. Ее беспокоило другое. Но Алекс не сводил с него глаз, сбавил ход окончательно, чтобы нечаянно не обогнать, и ехал так уже до самого Верх-Уктусского поселка.

Когда оказалось, что экипаж из трех существующих улиц выбрал ту самую, что вела к дому Ульяны Титовой – насторожилась уже и Лиза. А Алекс, вовремя спохватившись, притормозил лошадей, не доезжая пару дворов. Остановился. По-прежнему пожирал глазами странный экипаж.

Лиза и сама, прищурившись через стекла пенсне, глядела на то, как дверца его вдруг широко распахнулась. В рыхлый мартовский снег ступила нога господина, одетого в пальто – явно сшитое для города, но не для деревни.

Господин тот – высокий, статный, хорошо одетый, возрастом около сорока – прежде чем сделать хотя бы шаг, огляделся по сторонам. Лиза слабо ойкнула – но поздно. Господин уставился лицом точно на их сани. Разве что саму Лизу не увидел: Алекс успел неделикатно дернуть ее за плечо, и за дальнейшим она наблюдала через стекло в задней стенке навеса их саней.

И все-таки статный господин насторожился. Ссутулился, глубже натянул шляпу-котелок, будто забеспокоился, что его узнают. Развернулся и нырнул обратно в экипаж. С места в карьер он тронулся так быстро, что не имело смысла пытаться догнать. Да и надо ли?..

Впрочем, от мысли, что господин направлялся именно к Ульяне Титовой, Лиза так и не смогла отделаться.

* * *

Приемная мать Маши сильно изменилась с тех пор, как Лиза видела ее в последний раз – осенью 1890. Если тогда она была моложавой женщиной средних лет, то сейчас – крепкой, здоровой, но все-таки старушкой. И, вопреки беспокойствам, Лизу она, кажется, не вспомнила.

– А вы отчего же без Степана Егорыча? – насторожилась хозяйка, въедливо разглядывая Алекса. – Вы-то не из полиции! Так чего вам надобно?

– Не из полиции, но по прямому распоряжению городского головы, – быстро ответила Лиза. Переглянулась с Алексом, явно недовольным таким ее заявлением, и добавила веско. – Льва Кулагина.

Ульяна это имя явно отметила. Растерялась еще более и принялась смотреть в пол да теребить фартук.

Алекс же послал Лизе еще один упрек взглядом и заговорил с женщиной куда мягче. Объяснился:

– Мы по-прежнему расследуем смерть вашей дочери, Ульяна Павловна. И, кажется, это напрямую связано с ее ученицей – Пашей. Скажите, это она на фото?

Хозяйка взяла фотокарточку в руки, прищурилась, чтобы разглядеть лучше и согласилась:

– Да, похожа… – и только потом женщина догадалась: – это что же… она мертвая? Пашенька тоже?!

Выронив карточку, прижав к лицу передник, женщина плакала столь горько, что Лиза немедленно устыдилась. Ульяне было явно не до того, чтобы еще и на Лизины расспросы отвечать. Надобно повременить с ними, – решила она против воли.

И в поисках поддержки посмотрела на Алекса.

Тот был деликатнее. Позволил женщине выплакаться, сказал что-то ободряющее.

– Господи, горе-то какое… Это кто ж ее так? – наконец, спросила Ульяна.

– У полиции есть версия, что и Пашу, и вашу дочь убил один человек. Потому нам так нужна ваша помощь. Помните то письмо из пермской гимназии? Откуда оно появилось? Быть может, принес кто-то незнакомый?

Ульяна, утирая слезы, покачала головой:

– Нет-нет, с почтою принесли, с журналами. Машенька много журналов-то выписывала. – Ульяна взглянула на Алекса обеспокоенно и добавила: – а Машеньке ведь то письмо не понравилось. Уговаривала она Пашу самой написать в гимназию да выспросить, что к чему – опосля уж ехать. Паша не послушалась. Все торопилась, отмахивалась. Сказала даже разок как-то, будто бы Маша завидует ей. С тех пор и недели не прошло, как уехала. Со мною даже попрощаться не успела…

– А вы уверены, что Паша именно в Пермь уехала? – осторожно спросил Алекс.

Женщина и правда в этом усомнилась:

– А Бог его знает… Я-то как на зло в приходе в тот день с утра была: девчата одни остались. Маша сказывала, кто-то постучал, Паша и отправилась открывать. Поговорила тихонько на пороге, да и бросилась вещички собирать. На ходу Маше сказала, что, мол, уезжает. Мир не без добрых людей – помогут ей до Перми добраться. Даже проводить себя не позволила. Машенька уж потом из дому выскочила, хоть вслед посмотреть… а коляска уж вверх по улице уезжала.

– Маша описывала ту коляску? Как она выглядела?

Ульяна напряглась, припоминая:

– Говорила, что черная, с верхушкой поднятой. Очень приличная. Парой гнедых запряжена. Машенька тогда еще переживала все: что, мол, за приятели такие у Паши появились – она ж в поселке всего ничего, кроме девчат школьных и не знает никого.

Ульяна еще что-то говорила, а Лиза, выделив лишь фразу о черной коляске с поднятым верхом, принялась нервно теребить Алекса за рукав. Ведь они такую же точно видели! Только что! Алекс понял это, понял?!

Очевидно, что понял, потому что уловил момент и вкрадчиво Лизе кивнул.

А та все не могла успокоиться. Зачем черная коляска приезжала снова? Что им теперь-то надо от Ульяны? Неужто боятся, что она выдаст их невольно?..

И теперь уж совершенно очевидным оказалось и главное. Ульяна первой озвучила догадку, которая у всех троих вертелась на языке:

– Александр Николаич, так что же получается… – голос ее задрожал, – Машеньку из-за Паши загубили? Оттого, что видела, кто ее увозил?

– Должно быть так, – тихо отозвался Алекс. – Возможно, вам Маша не все рассказала. Беспокоилась о вас, оттого и умолчала. Постарайтесь вспомнить, с кем Паша еще могла быть знакома в городе? Где-то ведь она познакомилась с теми, кто увез ее на коляске!

Ульяна согласилась. Она и правда старалась рассказать все, что знает.

– У Пашеньки-то матери с отцом не осталось – вот она и уехала родного села. Поначалу в Екатеринбурге недели две кантовалась, бродяжничала. Стало быть, тогда она с теми людьми знакомство и свела? Но Паша о том времени не любила говорить, а я и не настаивала.

Алекс так вжился в роль сыщика, что даже записывал сказанное Ульяной в маленькую записную книжку. Для Кошкина, должно быть.

А потом, как стало ясно, что более Ульяна ничего о Паше Денисовой сказать не может, Алекс вдруг коротко взглянул на Лизу. И у нее перехватило дыхание, когда он спросил у Ульяны именно то, что не решалась спросить она сама.

– Ульяна Павловна, вы должны рассказать все, что знаете о Маше. Даже то, что не считаете важным. Ведь… Маша вам не родная дочь, так?

Ульяна разом поджала губы. Долго смотрела в пол и молчала. Лиза и сама перестала дышать, пока не услышала снова ее голос. Вдруг изменившийся, глухой:

– Не родная.

– А настоящая мать? – продолжал расспрашивать Алекс. – Что вы о ней знаете?

– Настоящая… – Ульяна подняла голову и хмуро, сурово поглядела на Лизу. – Настоящая вот на нее была похожа. Беленькая такая же, заносчивая. Моя-то родная дочка в тот год померла от оспы проклятой. Родители и того раньше. А мужа уж два года, как на рудниках завалило. Одна я осталась. Соседка и подбила меня горничной в богатый дом пойти. Дача у них, у Кулагиных, на Шарташском озере стоит: все знали, что хозяйка на лето приехала, что в тягости, и что новую прислугу ищет. Я и напросилась. Думала, откажут – а они приняли. Я девочку-то свою покойную от груди не отлучала – кормилицей, мол, стала бы, как дите родится. Да и на руку им, что я одна-одинешенька, судачить о них не стану… Хозяек-то двое оказалось: городского головы жена, Анна Даниловна, да сестра ее, Аглая Даниловна, девица незамужняя. Как поселились, так они первым делом прежнюю прислугу всю разогнали. Меня приняли с условием, что при них буду жить, да домой не ездить. Еще раз в пяток дней мужик из деревни приходил – за домом глядеть, да тяжелую работу делать. А так я все сама. Тихо они жили, никого не принимали… только меж собою ругались все.

Лиза насторожилась.

– Анна Даниловна, городского головы жена, особенно шумела да хлопот мне доставляла. Все рыдала беспрестанно да твердила, что любит, мол, кого-то, да, как дите родится, – к нему уедет. Ей-богу я нарочно не слушала – но дом-то небольшой, не спрячешься. Из разговоров я и поняла, что у жены головы городского полюбовник имеется. В городе али еще где – словом, не близко. А у того вроде как и жена, и детки есть – а ей все нипочем! Как заведенная твердила, что к нему уедет. То ребеночка своего грозилась в приют подбросить, то рыдала, что кровиночка ее единственная, никому его не отдаст. Шумела, словом, все время. Вторая-то, Аглая Даниловна, уж не знала, как и унять ее. А роды принимать дохтур земской приехал. Девочка раньше сроку родилась, слабенькая совсем, чуть живая. Слава Богу, обошлось все. Написали они мужу роженицы, да и та вроде угомонилась, к груди дитенка приложила… А вечером я к ней захожу – глядь, подушку она в матрас вжимает. А под ним… под ним девочка ее, моя Машенька. Удушить хотела. Я бороться с нею стала, потом и сестрица ее на подмогу пришла… спасли девочку с Божьей помощью. А муж ее все не едет да не едет! Добираться на дачу ихову долго, трудно, а тут как на грех гроза разразилась еще…

Уж ночь стояла, когда ко мне в коморку Аглая Даниловна заглянула. Младенца мне в руки сунула и денег дала. И золотом, и ассигнациями… немало дала. И велела мне сей же час уходить да младенца с собою унести – пока мать ее буйная уснула. Обещалась найти меня вскорости да решить, что делать. Я и уехала, спорить не стала. Не знаю, что там дальше было, в том доме проклятом – и знать не желаю. Машенька моя дочь, моя!..

– Так Аглая Даниловна нашла вас после? – спросил Алекс, деликатно предложив женщине свой платок.

– Нет, – Ульяна опять хмуро глянула на Лизу, прежде чем ответить. – Я-то долго ждала: чуть половица где скрипнет – вздрагивала. Думала, отдать Машеньку придется. Боялась. Потом уж, год али два спустя, узнала, что Анна-то Даниловна и впрямь мужа бросила да уехала к полюбовнику своему. И поделом. Девочку я Машенькой крестила. Поначалу прятала ото всех, соседей сторонилась, боялась что прознают. Но шила-то в мешке не утаишь – увидели они, конечно, Машеньку. Сразу и решили, что родная она мне. Осуждали, мол, прижила во грехе. Еще и потому нас в том поселке невзлюбили… Здесь-то полегче стало: вдова с дитем, да и весь разговор.

За все то время, что они с Алексом пробыли у Ульяны, Лиза так и не задала ей ни единого вопроса. Не смогла. Сперва ей казалось это неуместным, потом мелким и ненужным – а потом Лиза поняла, что ей ужасно страшно спрашивать. Потому что она боялась услышать все то, что в итоге и услышала…

Она вовсе не помнила, как покинула дом Ульяны, как Алекс помог ей устроиться в санях – и только какой-то его вопрос, которого она тоже не слышала, заставил ее опомниться.

– Я не верю ей, – не к месту, но спокойно и жестко произнесла тогда Лиза.

Заглянула в глаза к Алексу – и увидела в них бесконечное сочувствие. Поняла, что от этой совершенно ненужной, унижающей жалости у нее самой защипало в горле, и принялась протестовать с удвоенной силой:

– Не верю, не верю! Она врет! Я не верю, Алекс, ни одному ее слову! Моя мама не может быть такой… таким чудовищем… Я ведь завидовала всегда моей младшей сестре! Пусть у нее другой отец – зато мама любила ее куда сильней! Поэтому и сбежала с нею. А теперь что же? Мама не забирала Машу с собой? Напротив – бросила, как бросила и меня? И даже более, она хотела Машу убить… Хотела – да ей помешали! Зато ее планы сумел воплотить мой собственный отец! В это вы мне предлагаете поверить, Алекс?

– А вы самом деле в это верите?

Спокойный и рассудительный голос Алекса снова заставил Лизу, против ее воли, взять себя в руки.

– Не знаю. Ей-богу, я уже не знаю, кому верить и что думать. Одно знаю точно – мой отец ужасный, страшный человек! Алекс, умоляю, увезите меня куда-нибудь! Я не хочу более возвращаться домой. Ни за что не стану говорить больше с отцом…

– Нет уж, Лиза. Это я больше никогда не стану говорить с отцом – потому как он мертв. А вы еще можете. Что бы ваш батюшка ни совершил когда-то, он вас любит. Вы для него все.

– Что же прикажете мне делать? Вести себя как ни в чем не бывало?

Лиза говорила зло, едко – но каждое ее слово разбивалось о каменное спокойствие Алекса. Не равнодушное, скорее рассудительное. Лизе подумалось, что, наверное, так бы с нею говорила сейчас Маша, будь она жива.

– Я бы на вашем месте поговорил с батюшкой откровенно, – ласково глядя на нее, посоветовал Алекс. – Выяснил бы, что он в самом деле думает обо всем этом. И отчего вы так уверены, Лиза, что ваша сестра – не дочь ему? Вы не можете этого знать наверняка!

– Если бы Маша была ему дочерью – он бы искал ее, – упрямо ответила Лиза. – Тем более что Ульяна особенно и не пряталась: еще шесть лет жила в том поселке. Но он не искал. И жену свою никогда не пытался вернуть. А ежели я спрашивала вдруг – смотрел строго и отвечал, что у меня нет никакой сестры и не было.

– А эта Аглая Даниловна, сестра вашей матери, – что она говорит?

Лиза неловко пожала плечами.

– Она у нас не бывает. Ежели встретимся где-то в городе – и то случайно. Отец сторонится ее. Быть может, даже он сам и пустил слух, что тетка не в себе. Ведь, ежели судить по рассказу Ульяны, она вела себя вполне здраво… Не знаю теперь уж, что и думать.

А Лиза вдруг набралась решимости:

– Вы правы, все лучше, чем изводиться да гадать. Нужно поговорить с батюшкой! И с ним, и с тетей.

Насчет последнего Алекс, кажется, не очень-то ее поддерживал – но Лиза теперь уж загорелась. Думать ни о чем другом не могла, кроме своей затеи. Она бы и в тот самый день поехала к тетке, благо знала адрес – да вмешались обстоятельства…

– Барышня Елизавета Львовна, вас посылка дожидается в гостиной, – поторопилась сообщить Марфа, приняв у Лизы пальто и шляпку. Заговорщическим шепотом добавила: – еще утром принесли!

Утром?.. Неужто Алекс наврал с три короба, сказав, что занимался делами – а сам готовил ей очередной подарок? Лиза хмыкнула. Но на душе у нее мгновенно потеплело. Тяжелые мысли о матушке и отце, конечно, никуда не делись – но все же Лиза с нежностью выглянула в окошко гостиной – на спину Алекса, уходящего по Гимназической набережной. А потом поторопилась поглядеть на подарок.

Белая коробка, перевязанная голубыми лентами (такая же точно, в которой Алекс прислал орхидеи) стояла по центру стола в гостиной. Замирая душой, Лиза подошла. Развязала ленты, сняла крышку, и думать боясь, чем на этот раз удивит ее жених. Заглянула внутрь…

Сперва Лиза решила, что слуги напортачили что-то. Она не понимала, почему нежные белые орхидеи изломаны и покрошены, будто их пустили через молотилку… И чем таким отвратительно багрово-красным и вязким они политы? Лиза уже потянулась рукой, чтобы удостовериться – то ли это, о чем она думает?.. Когда ощущение непередаваемого животного ужаса парализовало ее на месте. Она даже вскрикнуть не смогла. Попятилась, расширенными глазами глядя на коробку. Прижалась спиной к двери, закрыла ладонью собственный рот – и только тогда гортанный, похожий на вой, крик вырвался из ее груди.