Глава 13. Лиза

Лиза безучастно смотрела, как проносятся мимо улицы ее родного города: Алекс вез ее домой. Извозчик летел по Главному проспекту – даже здесь дорога все еще сплошь была покрыта накатанным снегом, который и не собирался таять; черные тополя уныло высились по обе стороны проспекта, пропуская меж голых ветвей хмурое низкое небо. Даже золоченый шпиль и кресты Богоявленского собора, что на Кафедральной площади, казались сегодня тусклыми. Лиза проводила их взглядом, привычно задирая голову, чтобы рассмотреть высоченную пятиярусную колокольню. Собор и саму площадь Лиза справедливо полагала красивейшим местом Екатеринбурга. Здесь она должна была венчаться с Алексом, когда снега, наконец, сойдут.

Впрочем, Лиза сейчас абсолютно точно была уверена, что не бывать этому. Не бывать венчанию. Да и снег, кажется, никогда не растает…

До сих пор в ушах стоял мерзкий голос ее тетки – и Лиза не знала, что по этому поводу думать.

Для Алекса, впрочем, все было однозначно:

– По крайней мере, в одном Лев Александрович был с вами честен, – поделился он с Лизою, – ваша тетушка Аглая и впрямь… не в себе. Очень не в себе.

– Вы думаете, что она сумасшедшая… – заключила Лиза без сил.

– А вы так не думаете? – покосился на нее Алекс. – Полагаете, она и впрямь что-то видела тогда на Шарташской даче?

– Не знаю. Если это правда, если мама не бросила нас с Машей, а… а умерла… Если ее кто-то нарочно столкнул!.. Я не знаю, что мне в этом случае думать, Алекс!

Лиза почувствовала, что в носу у нее предательски защипало. Невесть каких сил ей стоило не прильнуть сейчас же к Алексу, чтобы просто спрятать лицо у него на плече. Только она понятия не имела, как он к этому отнесется. Наверняка не одобрит. Да и люди кругом.

Однако прежде чем Лиза даже завершила мысль – Алекс вдруг сам взял ее за руку. Как тогда, в кабинете у Кошкина. Не говоря ни слова, поднес к губам и ласково поцеловал.

– Вам нужно поговорить с батюшкой, – мягко посоветовал он.

– Да, нужно, – согласилась Лиза. От неожиданности даже плакать расхотела. – Но сперва понять бы, стоит верить моей тетке или нет? Отчего-то же она сказала, что маму именно столкнули! Да и в целом. Мне показалось, она поначалу довольно сносно вела себя – покуда вас не увидела.

Лиза бросила взгляд Алекса, и что-то похожее на неясную ревность кольнуло ее. Разумеется, ее жених хорош собою сверх всякой меры: даже дамы в столь почтенном возрасте при виде него теряют головы! Хотя, сорок лет – возраст не такой уж почтенный: Софи и та старше. В сорок некоторые и замуж выходят.

А еще Лизе отчего-то было жаль свою тетку.

– Почему она назвала меня убийцей? – вслух спросила Лиза. – Быть может, потому, что имела в виду моего отца?

– Или потому что она не в себе, – с нажимом ответил Алекс. – Бог знает, что ей привиделось. Не придавайте такое значение словам больного человека, Лиза.

Но Лиза его ответом осталась недовольна. С укором поглядела на Алекса – и снова не удержалась от вздоха по поводу того, как он красив. А потом вдруг спросила, который час. Услышав же, всполошилась и ахнула:

– Алекс, где мы сейчас? Уже Гимназическая?! Нет-нет, велите поворачивать! Знаете сквер у Большого Златоуста? Нам туда! Да поторопитесь же!

– Зачем?..

– Господи, Алекс, не будьте таким занудою – просто отвезите меня и все!

Тот нехотя передал новый адрес извозчику и, оскорбившись на «зануду», с разговорами более не приставал.

Лиза и сама притихла. Огляделась. Когда сани остановились, первой спрыгнула наземь и отправилась вглубь сквера – Алекс за нею.

Место это было совсем рядом с батюшкиным особняком, и Лиза знала в сквере, кажется, каждый закуток. Сюда водила ее в детстве гувернантка, а до того – Лиза помнила – она гуляла здесь с матушкой. До сих пор перед глазами стояло, как она, трехлетняя непоседа, носилась вокруг этого чахлого фонтана, казавшегося Лизе и сейчас симпатичнее, чем любой другой фонтан, виденный ею в Петербурге. Она помнила, как однажды, урвав момент, взобралась на бортик и наклонилась над водою, любуясь солнечными бликами. Помнила, как углядела на дне золотую монетку – и потянулась крохотными ручонками…

Помнила оглушительный всплеск; помнила, как вода заливала ей глаза, уши и нос, и понимала трехлетним своим сознанием, что сейчас вот-вот перешагнет тот самый рубеж, за которым следует лишь тьма…

Мама ее вытащила, конечно. Не жалея шелкового своего наряда, пачкая его водой и кровью с Лизиных ободранных коленок, мама прижимала Лизу к себе и – смеялась. Шутила, что воды в том фонтане по-щиколотку, что там и кошка не утонет. А на обратном пути в отцовский особняк, разогнав назойливых гувернанток, и правда выдумала на ходу сказку про кошку-мореплавательницу…

К возвращению домой от Лизиных слез уж не осталось и следа, а за кошку она переживала куда больше, чем за себя и свои коленки.

Мама была такой, да. Смеялась там, где другие охали и причитали, как наседки. И вместо того, чтобы лить слезы над своими бедами – непременно что-то выдумывала.

– Зачем же мы явились сюда? – кашлянув, хмуро поинтересовался Алекс, стоя за ее спиной.

– Простите, что назвала вас занудой, – отозвалась Лиза. – То есть, вы и впрямь часто говорите и думаете о разной неважной ерунде… но мне это, скорее, нравится.

– А вот мне ваша честность нравится не всегда! Но все же нравится.

Голос Алекса все-таки потеплел. Лиза, даже не оборачиваясь, поняла, что он улыбается. Но отвечать ему улыбкой не торопилась.

– Завтра пятница, – сказала она. – Я уезжаю. Верно, мы видимся в последний раз.

– Отчего же в последний? В любом случае, я навещу вас завтра…

– Не нужно! – Лиза зажмурилась и благодарила Бога, что он не видит ее лица. – Очень, очень прошу вас не приходить ни к нам в дом, ни на вокзал! Уж лучше сейчас простимся.

– Чем же это лучше? – начал, было, Алекс – но Лиза вдруг обернулась к нему, и он резко замолчал, видя, что она стягивает с пальца его кольцо. – Лиза…

Но Лиза держалась стойко на этот раз. С тоскою поглядев, как отражается солнце от кроваво-красных граней рубина, она мягко, но уверенно вложила кольцо ему в ладонь. Позволила Алексу задержать свою руку в его.

– Я возвращаю вам, Алекс, не только кольцо, но и ваше слово. Знаю, что вы человек чести и ни за что бы обещания не нарушили. Поэтому освобождаю вас сама. Нет-нет, не перебивайте! Поглядите туда…

Лиза снова отвернулась и кивнула подбородком вперед – где среди скамеек и прогуливающихся парочек, стояла, зажав под мышкой ридикюль и ковыряя снег острием зонтика, неудавшаяся парижская певица Милли.

Их она не видела.

– Лиза… – снова протянул Алекс, изо всех сил пытаясь скрыть внезапное волнение.

Конечно, он удивлен и взволнован. Но ничего, разберется, не маленький.

– Это вы ее сюда привели? – от волнения своего Алекс перешел на громкий шепот и стиснул Лизино плечо. – Зачем?! Я не желаю видеть эту женщину! Она растоптала мое сердце и размазала его ошметки по всему Петербургу!

– Ох уж эти ваши пафосные речи! – Лиза дернула плечом, освобождаясь. – Вам нужно альбомы подписывать для романтичных девиц! Все проще, Алекс. Вы ее любите – она вас тоже. Не перебивайте!

Лиза и сама разволновалась не на шутку. И все равно чувствовала, что поступает правильно. Обернулась к нему, нашла глаза Алекса и постаралась объясниться:

– Я уезжаю завтра, и Бог знает, когда вернусь. Да и вернусь ли вообще… Может случиться так, милый Алекс, что в Петербурге я встречу кого-то и смогу полюбить. Быть может, даже выйду там замуж – как и мечтал батюшка.

– За того типа, что просил вашей руки? – не без едкости заметил Алекс. – Полагаете, он все еще вас ждет?

– Ежели ждет – то такова судьба. Не буду больше ее испытывать, и, вероятно, дам ему согласие. Однако ж и вас с вашим наследством я подводить не хочу. Ведь у нас был договор. Оттого я и написала вашей певице, когда узнала, что она в городе. Ваша Милли искала вас, а я ей помогла. Не благодарите. Мы очень мило побеседовали даже. Что-то там не заладилось в Париже, и она по вам соскучилась… Никто, мол, так не понимает ее, как вы. Так что, если вы все еще ее любите, не отталкивайте. Будете потом жалеть.

Ответом же Лизе был только растерянный взгляд Алекса.

Глупо было бы отрицать, что Лиза не мечтала, чтоб Алекс сгреб ее сейчас в охапку, поцеловал бы, как вчера ночью, или даже крепче – и заверил бы, что любит ее одну. Что о Милли уж и думать забыл.

Конечно, мечтала.

Наверное, и привела его сюда только затем, чтоб это услышать… Только Алекс ничего подобного не сказал.

Напоследок Лиза мягко ему улыбнулась и развела руками:

– Что ж, кто бы мог подумать, что я сама окажусь той романтичной девицей, которая любит подписывать альбомы. Но, оказывается, я хотела бы, чтоб мой муж меня любил. Прощайте, Алекс.

– Вы совершенно невозможны… – покачал он головой укоризненно. – Давайте поговорим после, Лиза.

– Не о чем говорить! – отрезала она как могла суровее.

Неспешно обошла Алекса – и направилась вдоль сквера домой.

Слава Богу, объемное пальто ее горничной скрывало то, как трясутся Лизины плечи, пока она, стараясь идти ровно и твердо – плакала навзрыд.

Такой она и явилась домой. Да, как на грех, первым кого увидела, был отец. Батюшка.

– Что стряслось опять, Лизонька? – растрогался тот.

Даже не стал ругать за то, что сбежала. Да и Лизе было не до объяснений, глупых подозрений и обид: как была, в пальто и шляпке, она бросилась к отцу, в его объятья. Спрятала лицо на его груди – и только тогда почувствовала, что боль немного стихает.

А потом начали стихать и слезы.

Они уютно, совсем как в Лизином детстве, устроились на диванчике под окном в батюшкином кабинете. Забравшись на диван с ногами, Лиза устроила голову на его плече и почти совсем прекратила плакать. Только всхлипывала иногда, воображая, что сейчас делает Алекс.

– Ну, милая, будет… кто обидел мою девочку? Скажешь? – улучив момент, все-таки поинтересовался отец.

– Алекс… нет, он меня не обидел, батюшка – скорее, я его. Я вернула ему кольцо. Я не стану выходить за него замуж. Даже не просите, батюшка, не стану! Ей-богу, лучше в монастырь уйду, ежели я вам надоела!

– Милая моя… – отец чмокнул ее в макушку, – какой монастырь? Выдумала тоже! И Бог с ним, с Алексом. Не очень он мне и нравился, твой жених, ежели хочешь знать. Воображает больно много из себя. Подумаешь, дворянин! Мы тебе получше жениха найдем, вот увидишь!

– Не надо других женихов, батюшка… ну их. Надоели, – всхлипнула Лиза.

Притихла. Когда отец и на это заявление ничего не сказал, а продолжил гладить ее плечо да целовать в макушку – вдруг осмелела окончательно. Подняла голову и села рядом с отцом ровно. Призналась:

– Я нынче к тетке Аглае ездила. К Савиной.

По лицу батюшки пробежала тень. Лиза отчетливо увидела, как из участливого его лицо желается каменным. Чужим.

– Что она тебе сказала? – изменившимся голосом спросил отец и поднялся, чтобы налить в стакан воды.

«Отвернулся, чтобы только я этого его каменного лица не видела», – поняла Лиза.

– Тетка сказала, что мама умерла. Что ее толкнули с высоты – там, на Шарташской даче. Это правда, батюшка?

– Глупости… Боже мой, какие глупости! Тетка твоя, верно, совсем разума лишилась. Прежде она другие вещи говорила!

Отец повернулся к Лизе. Его рука с наполненным стаканом ходила ходуном, с головою выдавая волнение. Он удивленно посмотрел на тот стакан и поставил его, нетронутый, на стол. Посуровел и веским голосом сказал:

– Надобно нам поговорить, Лизавета. Ты не дитя уж и, ежели тебе это покоя не дает, то должна знать.

Обойдя свой стол, батюшка важно устроился, поправил зачем-то стопки бумаг, и начал рассказывать…

Лиза и прежде тот рассказ слышала, но, пожалуй, о таких подробностях, отец говорил впервые.

…Приехав в злополучный тот день на Шарташскую дачу, отец с семейным доктором и трехлетнею Лизой, застали в доме одну только тетку Аглаю. Взволнованную, нервную, с заплаканными от переживаний глазами.

– Тетка твоя и прежде девицею была вздорной, неспокойной, вспыльчивой. А тогда-то я впервые заметил, что не просто нервы это, а расстройство душевное. И в тот же день, едва мы наедине остались, призналась мне, что знала о романе твоей матери с другим мужчиной. И что ребенок этот, – отец сжал челюсти так, что заходили желваки. Набрал в легкие воздуху и на выдохе выпалил, – что не мой он, тот ребенок. И что Анна, матушка твоя, с новорожденною вместе к тому мужчине и уехала.

– Вы вот так поверили ей? – не дыша, спросила Лиза.

Отец мотнул головой:

– Аглая мне письма отдала, что мужчина этот моей жене писал.

Батюшка поглядел на Лизу, вздохнул снова и поднялся, чтобы в ящиках стола найти ту самую шкатулку. С письмами, – догадалась Лиза, прежде чем отец ее открыл.

– Гляди, ежели хочешь. Можешь прочесть.

Лиза медлила. Отец не смотрел на нее, отойдя теперь к окну – он и правда был совсем не против, кажется. Лизе сперва не очень-то хотелось лезть в родительские отношения – но не лезть теперь уж было нельзя.

Двадцать три года назад Аглая утверждала, что мать сбежала с любовником – теперь же твердит, что ее убили. Письма и правда помогли бы разобраться… Закусив губу, Лиза робко коснулась ветхого от старости листка. Подивилась красоте и уверенности почерка.

Письма было всего-то два. Да и то не письма, а записки короткие из пары-тройки предложений. Однако ж хранила их получательница заботливо: в той же шкатулке Лиза увидала голубую атласную ленточку, коей письма, очевидно, были перевязаны прежде.

Содержание их оказалось более чем однозначным и иллюзий не оставляло. В одном письме некто, обращаясь к матери «mon amour», приглашал ее на свидание двадцать второго января в шесть часов вечера в гостиницу, которую Лиза даже узнала по названию.

Во втором же, датированном тридцатым января, тот же тип извинялся, что его ждет семья, и ему надобно ехать – однако «mon amour» навсегда останется в его сердце, и он ее не забудет… А письма свои он умолял сжечь. И еще наставительно, целых два раза, просил не писать ему, ибо письма может увидеть жена.

Лиза оторвала взгляд от красивых ровных строчек и поглядела на отца. От боли и обиды за него у нее сжалось сердце. Чем она сама, спрашивается, лучше своей матери, ежели после всего, что он пережил, у нее совести хватило его подозревать Бог знает в чем?..

Отложив письма, Лиза порывисто встала и подошла к отцу. Обняла без слов, так крепко, как только могла.

– Простите, батюшка. Простите, простите, простите…

– Тебя-то за что, Лизонька? Ты солнце мое. Если б не ты, рехнулся б я тогда, ей-богу. Похлестче твоей тетушки был бы сейчас пугалом!

На последнем батюшка скрипуче рассмеялся – улыбнулась ему в ответ и Лиза. И все-таки не удержалась от главного вопроса:

– Но все же… отчего вы так уверены, что мама уехала с ним? О том в письмах не говорится!

– Ты третье не читала. Ее последняя записка. Гляди.

Отец отпустил ее, и Лиза, вернувшись к столу, действительно нашла в углу шкатулки маленький сложенный в четверо листок. В нем уже писали иным почерком, женским.

«Прощай, Аглая. А впрочем, увидимся, даст Бог. Когда проснешься, меня уже не будет. И девочку ты больше не увидишь! Она моя дочь, заруби себе на носу! Я уезжаю сейчас же, разумеется, к А. Он меня любит безумно и все поймет. Анна»

Что еще за «А.»?

Лиза понятия не имела, что он за человек, но уже заранее ненавидела. Деловито вернулась к двум первым письмам и нашла внизу короткие незатейливые подписи.

«Pour toujours, ANDRE»9.

Так значит, этот «А.» – некий Andre, а попросту Андрей?! Хорошенькое дело!

– Батюшка, вы уверены, что это почерк мамы? – уточнила Лиза.

Тот хмыкнул:

– Лизонька, уж сколько писем матушка твоя мне в молодости писала! Ее руку я из тысячи узнаю. Увы.

– А этот Андрей? – не унималась Лиза. – Кто он? Вы его искали? Разве полного имени да адреса не было на конвертах?

Отец покачал головой, он даже слегка улыбался при этом:

– Конверты мне Аглая так и не отдала. Мол, сожгла их, а фамилию да адрес хлыща этого в могилу собою унесет. Боялась, видно, что я драться с ним стану, что до кровопролития дойдет. А впрочем… в молодости я горяч был. Непременно вызвал бы, ежели б нашел. Рвал и метал – так хотел этого Андрея сыскать! Ох и поссорились мы тогда с твоей теткою!

Отец улыбался, однако. Задумчиво глядя в окно, то ли Лизе, то ли себе признавался:

– Да, много бы я отдал тогда, чтобы имя его узнать. А теперь… оно и к лучшему, Лизавета, что Аглая мне ничего не сказала. Надо бы навестить ее. Родственница, как-никак.

* * *

Лиза маялась. Назавтра вставать ни свет ни заря, собираться да ехать на вокзал. Вещи уж сложены. А она полночи ворочалась в постели и не могла уснуть после всего пережитого. Прочь гнала мысли о том, помирился ли Алекс с Милли, да что сейчас делает. И мысли те словно раскаленное копье жгли ее сердце!

Отмахиваясь же от Алекса с его певичкой, Лиза непременно возвращалась к раздумьям о несчастном отце. О жестокой эгоистке-матери, о несчастной тетке Аглае. О мерзавце Андрее и его письмах.

Отец убрал письма в шкатулку, а шкатулку – в ящик стола, когда они договорили. А у Лизы аж руки чесались, так хотелось прочесть те письма еще разок! Может, упустили они с отцом что? Что-то было в тех письмах, какая-то зацепка… Лиза поклясться готова была, что царапнуло ее предчувствие!

Может, там была подсказка, оговорка – о том, кто он есть, этот Андрей?

Судя по речи да владению словом, образован он отлично. Врач, может, или юрист. Понятно, что человек он семейный и, по-видимому, приезжий – однако в январе 1870 был здесь, в Екатеринбурге. Ох, а Маша ведь родилась в сентябре 1870! Он и правда Машин отец, этот бесчестный человек Андрей!

Подумав же еще, Лиза решила, что, ежели он и приезжий, то живет с семейством неподалеку – раз мать решилась с младенцем на руках к нему ехать. Двадцать три года назад даже до Перми железной дороги не было, только дилижансы да обозы.

А что, если и вовсе он – местный?..

Лиза уж принялась перебирать всех знакомых ей глав семейств по имени Андрей, да не преуспела. Много их, не сосчитать.

А еще ей не давала покоя Ульяна и ее рассказ. Как так вышло: мать вполне однозначно писала, что увозит девочку с собой – но Маша оказалась у Ульяны! Причем, мол, это Аглая ей ребенка отдала, чтобы от буйной сестры укрыть.

Так что же, лжет Ульяна? Отобрала ребенка хитростью или силой?..

Проворочавшись в постели еще час, Лиза сдалась. Уже перед рассветом встала, отыскала тапочки, взяла свечу и тихонько выбралась из спальни. Горничная ее да лакеи-караульные спали, разумеется – но Лизе это было лишь на руку.

Она тайком, но уверенно и быстро спустилась на первый этаж. Беспрепятственно отворила дверь в кабинет отца. Он был пуст, конечно, в такой час. Тогда Лиза, не мешкая, отыскала нужный ящик в столе, а следом и шкатулку с письмами.

Шкатулка была большой, найти нетрудно. Стояла спокойно на ящике, в котором – Лиза давно это знала – отец хранил свой револьвер.

Смит-Вессон 1870 года. Красивый, блестящий, начищенный. С необычной рукояткой из камня-малахита. Батюшке на юбилей его сослуживцы подарили. Лиза считала себя барышней современной, смелой, а потому, хоть и страшно было до дрожи, вынула револьвер из ящика и примерила в руке. Ненадолго. Полюбовавшись, быстро вернула на место.

Над шкатулкою с письмами Лиза стояла куда дольше.

Почти касаясь носом пожелтевших листков, до ряби в глазах она всматривалась в блеклые строчки, перечитывала их снова и снова. Временами ей казалось, что она и впрямь поняла что-то. Ухватила разгадку за хвост, как кошку в той сказке, что рассказывала мама… а потом строчки расплывались, и сонным своим сознанием Лиза не могла понять даже смысл отдельных слов.

«Я возьму их с собой! – вдруг решила Лиза. – Перечитаю завтра в поезде на свежую голову. Отец не узнает. А если и узнает – то поймет!»

Подумав так, Лиза убрала в ящик стола пустую шкатулку, прикрыла дверцы, как было прежде. Письма же спрятала под рубашку и на цыпочках покинула кабинет. Вспомнила про забытую свечку – вернулась за нею, и только потом смогла, наконец, сладко заснуть в своей постели.

* * *

Следующим днем Алекс их действительно не навестил.

Не пришел он и на вокзал. Хотя Лиза, вытягивая шею, оглядывалась, высматривала его среди толпы. До последнего гудка паровоза не желала забираться в вагон и все ждала, ждала…

А потом пришла идея: вдруг Алекс нарочно морочит ей голову и давно уж поджидает в вагоне? Лиза тогда стремглав бросилась внутрь, нашла скорее купе – но там обнаружила только батюшку, отдающего последние наставления горничной Марфе, да лакея с чемоданами. Даже коридор уже опустел, ибо все пассажиры на местах устроились…

Отец самолично проверил, что двери и окна хорошо запираются, и что нет внутри никого постороннего. А напоследок велел Лизе, как ребенку, закрыться изнутри до самой Перми и дверь никому не открывать, даже кондуктору – он, мол, с ним все уладил.

Лиза так и поступила.

Почти.

Спустя четверть часа, как отошел от вокзала поезд, решилась выглянуть да осмотреть вагон. Надеялась все еще непонятно на что… Алекса не было, конечно. Зато, аккурат напротив двери, в окошко смолил папиросу какой-то неприятного вида бородатый старик. Совершенно не тянул он на пассажира первого класса – и куда только коридорный кондуктор смотрит?! Лизе тотчас сделалось нехорошо. Так и не выйдя в вагон, она заперла дверь, удостоверилась, что без ключа ее не открыть, и забилась в самый угол сидения.

Вспомнила вдруг об отцовском Смите-Вессоне с малахитовой рукоятью да посетовала, что ей не пришло в голову и револьвер с собою захватить. Раз уж с женихом так не повезло! Да и какой он теперь жених…

– Никак об Александре Николаиче вздыхаете, барышня? – догадалась Марфа, с удобствами устроившись на кожаных сиденьях. Тоже вздохнула, – с парнями-то оно вон оно как. Эх, доля наша девичья…

Лиза смутилась и почувствовала, как наливаются краской ее щеки. Разозлилась:

– Ты языком-то болтай поменьше. Делом лучше займись!

– Я б занялась – да нечем, – пуще прежнего вздохнула Марфа. – Надо было хоть семок у бабок купить на станции. Скучно…

Лизе и самой было невесело. Она хотела уж книжку достать – да вспомнила вдруг, что у нее-то как раз дело есть. Ночью она выкрала у отца письма, чтобы в поезде, на свежую голову, изучить их вдоль и поперек. Этим Лиза и занялась.

И письма мерзавца Andre, и записку матери она перечитала уже не менее десяти раз, однако зацепка – то самое, что почти поймала Лиза прошлой бессонной ночью – теперь ускользала.

Все, что заметила Лиза, и так и эдак крутя в руках бумагу с материной запиской, – странную шероховатость, потертость на листочке. В самом конце, где мать пишет «уезжаю сейчас же, разумеется, к А.» Сразу после буквы «к».

Лиза даже сняла пенсне и, словно лупой, постаралась это место увеличить. Без толку, только глаза разболелись. Тогда Лиза подняла листок к оконному стеклу, ярко залитому солнцем, и посмотрела на просвет. Хмыкнула, потому что сразу после буквы «к» бумага была намного тоньше. Словно чернила лезвием соскребли… Лиза так в детстве поступала, ежели допускала ошибку на письме.

Неужто тетка Аглая постаралась да стерла что-то в материной записке?

Лизину догадку подтверждало и то, что пробел меж предлогом «к» да заглавной «А.» был слишком уж велик. Куда больше, чем иные пробелы во всей записке.

Только Лиза, сколько ни гадала, так и не могла додуматься, что там было, сразу после «к». Что такого важного, что Аглая сочла за лучшее, это скрыть?

Лиза размышляла об этом не меньше часа, у нее даже голова разболелась. Мелькнула мысль, что был бы рядом Алекс – он непременно догадался бы! Но его не было. В который уже раз вздохнув, Лиза убрала письма. Сняла пенсне и откинула голову на кожаный подголовник. Прикрыла глаза, кажется, всего лишь на минуту…

И уснула крепким беспробудным сном: сказалась прошла ночь.

…очнулась Лиза в полной и почти пугающей тишине: колеса поезда больше не стучали. Станция, что ли?

Лиза сонно потянулась за пенсне, потерла глаза, выглянула в окошко. Так и есть: напротив путей бревенчатое здание вокзала с ярко-зеленой крышей и броской вывескою: «Верх-Нейвинскъ». Лиза бы достала с антресолей плед да уснула б снова… но ее вдруг как молнией поразило.

Марфы в купе не было.

– Неужто за семечками отправилась, дуреха! – перепугалась Лиза и – делать нечего – выглянула в вагон.

И в голос ахнула: тот самый старик с бородой уже не смолил папиросу, но, облокотившись на стенку, в упор глядел на двери ее купе.

– Да вы не пугайтесь… – пробормотал он и начал приближаться.

Но Лиза договорить ему не дала:

– Стоять! Ей-богу, еще шаг, и я тебе все глаза выцарапаю!

Эмоциональный выпад Лиза приправила парой-тройкой крепких словечек из лексикона шахтеров: и, пусть сама она не до конца значение тех слов понимала, жуткий старик мигом притих и даже растерянно отступил.

А тут и кондуктор поспешил на помощь, грубо отстраняя мужика. Лиза времени терять не стала: подхватила юбки и бросилась по коридору к выходу, лавирую меж пассажирами, что неспешно прогуливались от окна к окну.

– Елизавета Львовна!

То, что старик знает ее имя, Лиза сообразила уже в пути, удирая от него что было сил. Обогнула одного пассажира, второго, а третьему врезалась точно в грудь – и принялась пылко извиняться, далеко не сразу узнав его в лицо…

– M-lle Кулагина?! – удивился он не меньше Лизы. – Вот уж встреча так встреча! Вы с батюшкой путешествуете?

– Нет… то есть, да! Простите, я тороплюсь. Совершенно не могу разговаривать, господин…

– Руднёв, – с поклоном подсказал тот.

– Господин Руднёв, – вымученно улыбнулась Лиза.

Старый знакомый учтиво позволил ей пройти, и Лиза, тотчас забыв про него, поспешила дальше.

То и дело она оглядывалась, беспокоилась, что бородатый старик бежит за нею – но его не было. Лиза все-таки сумела успокоиться. А когда сошла на станцию да окунулась в унылую ее сонность, то даже отругала себя за трусость и неуместную панику. Увидала и Марфу: глупая девка, как ни в чем не бывало, торговалась за семечки.

«Ни за что, получается, старика обидела…» – со стыдом подумала Лиза.

Но старик, конечно, странный. Голос молодой, и как будто знакомый даже. И по имени ее знает… Лиза в раздумьях обернулась на вагон и хотела уж вернуться – когда кто-то сзади неделикатно ухватил ее за руку выше локтя. Второй рукой крепко зажал рот, и над самым ухом произнес:

– Чш-ш-ш!