Глава 15. Кошкин

Несмотря на поздний час на Шарташской даче никто не спал. Разложив на столе записки Анны Кулагиной, Кошкин долго изучал их, рассматривал и так, и эдак. Однако надежды, что почерк неизвестного Andre хоть немного похож на почерк письма, которое пришло Прасковье Денисовой якобы из пермской гимназии, – не оправдались. Их писали разные люди.

И, по правде сказать, на этом интерес Кошкина к запискам был исчерпан. Может, они и помогут Елизавете Львовне разобраться с прошлым ее семьи – но к раскрытию преступлений душителя приблизят вряд ли.

Хотя m-lle Кулагина так не считала.

– Этого доктора, нашего соседа, зовут Андрей! Так же, как отправителя писем! – горячилась она. – Что, если это он и есть?!

– Маловероятно, – скупо отозвался Кошкин. – А впрочем, вы вполне можете побеседовать с ним завтра – он был бы не против, я думаю.

Та не унималась:

– А потертости в записке? Возле буквы «к»! Что бы это означало? Что моя тетка могла пожелать скрыть?

Пока Кошкин нехотя препирался с невестой Алекса, сам Алекс, отыскав лупу, на просвет рассматривал злополучную записку. И что-то, кажется, разглядел, подозвал Лизу.

Кошкин невольно улыбнулся, наблюдая, как они оба склонили головы над мятым листком, как легко и совершенно без смущения переговаривались, и какая в общем-то отличная пара из них вышла. Кошкин рад был за них. Но вот себя нынче ощущал третьим лишним.

– Исправление это только одним можно объяснить, – заговорил Алекс, – очевидно, прежде здесь было написано «ко», а не «к»…

– …«ко Льву»… – сама догадалась Елизавета Львовна. – Мама писала, что уезжает ко Льву, к Л., к моему отцу. Но моя тетка исправила «Л.» на «А.», дорисовав «перекладину», и затерла лишнюю букву. Все – чтобы выставить маму изменщицей! Но матушка всего-то писала, что уезжает к мужу, в этом нет ничего аморального! Она оболгала маму! Зачем?..

Алекс пожал плечами:

– Очевидно, Аглая полагала, что домой ваша матушка уже не вернется. Потому что мертва. Кажется, вы правы были, Лиза.

– Полагаете, Аглая ее и убила? – чуть слышно спросила та.

Алекс снова пожал плечами, не ответил. Спустя столько лет, наверняка об этом могла теперь сказать сама лишь Аглая.

Кошкина же новость подстегнула подняться немедленно из-за стола и начать собираться:

– Боюсь, мне нужно срочно ехать в город. Всего доброго, Елизавета Львовна, Алекс…

Так же скоро он покинул дом Кулагиных, и Алекс догнал его уже во дворе, пока Кошкин спешно седлал одну из лошадей.

– Ночь на дворе, Степан, останьтесь до утра.

– Пока доеду, как раз рассветет – и как бы уже не было поздно.

– А этот сосед – Андрей Васильевич? Лиза права, его непременно нужно допросить.

Кошкин согласился:

– Вы и займитесь этим, Алекс. Вам не впервой, управитесь. Как бы там ни было, что-то срочное этот Андрей скажет едва ли – а вот быть в Екатеринбурге мне нужно чем скорее, тем лучше.

Алекс явно его не понимал и даже не одобрял, пришлось объясниться.

– Нынче утром на вокзале, пока ждал Елизавету Львовну во всем этом гриме, я долго наблюдал за приезжими. Как они сходят с поезда, как озираются, не зная, куда идти, да к кому обратиться – особенно, ежели это приезжие из деревень да поселков, коих полно в округе. Особенно, если это девицы, вроде жертв душителя. Все они, пожалуй, только к ямщикам садятся охотно, без опаски.

– Если есть деньги на ямщика, – заметил Алекс. – А у приезжих из поселков девиц они есть едва ли.

– Вот именно, – кивнул Кошкин. – Потому версию, что душитель – вокзальный ямщик, я отверг вскоре. А после приметил, как к одной из таких приезжих девушек запросто обратилась старушонка-божий одуванчик. Комнату ей предлагала задешево сдать. – Кошкин покосился на Алекса, – а поработали б вы в полиции с мое, были б наслышаны, что под видом таких вот доброхоток девушек частенько вербуют содержательницы борделей. Комнату обещают или место горничной в богатом доме. Дурочки верят, садятся к ним в коляску и едут к черту на куличики – а как опомнятся, уже поздно. А пожаловаться некому: родни нет, и не ищет их никто.

– Полагаете, и Аглая тем промышляла?.. Разве что, что не в бордель увозила девушек, а кому-то из своих безумных родственников на потеху.

На сто процентов Кошкин не был в этом уверен, ибо с Аглаей Савиной даже не виделся до того ни разу. Однако слишком часто ее имя мелькало в сомнительных историях, и очевидная причастность к исчезновению родной сестры стала последней каплей.

– Нужно с этой дамой побеседовать – как минимум. И запросить образец почерка.

И еще более Кошкина подстегнуло то, что Алекс, который имел удовольствие лично общаться с Аглаей Савиной, версию эту, кажется, вполне принимал…

Опрометчиво было ехать в город сейчас же, ночью – но Кошкина мучили дурные предчувствия, и он боялся не успеть. В Екатеринбурге был к утру и, поразмыслив, отправился сперва в участок. Зная докучливость Образцова, первым делом составил по всей форме документы для обыска в доходном доме Аглаи Савиной; в качестве свидетельницы вписал имя племянницы ее, Елизаветы Львовны, да за печатью поехал к Образцову. Образцова, впрочем, не застал. И, хоть было то рискованно, отправился на обыск без резолюции – а для страховки позвал с собою двух толковых ребят из полицейской стражи.

– Рано еще, Степан Егорыч, спит хозяйка, небось, – зевая, прокомментировал служитель, когда, после настойчивого стука, дверь никто не открыл.

А предчувствие Кошкина разыгралось и того более. Хотя возле парадного входа стояла тишь да благодать – ничего не предвещало беды.

– Со двора постучим, – мрачно отозвался Кошкин. – Черный ход наверняка есть.

И он действительно был.

Первым делом Кошкин увидал во дворе доходного дома черную крытую коляску без лошадей. И стекла черным занавешены изнутри.

Кошкин расчехлил кобуру с револьвером – проверенным, привезенным из Петербурга наганом, барабан которого заправил полностью еще намедни. Тяжело сглотнул и откинул дверцу, заглянул внутрь. Ничего, впрочем, не обнаружил. Разве что шпилька дамская с большой красной бусиной на полу валялась, под сидением. Шпильку Кошкин упаковал в бумажный конверт и припрятал в кармане брюк.

В дом он вошел первым: эти двери заперты вовсе не были. И – тотчас окунулся в гомон дешевых меблировок. Жильцы – студенты, рабочие, их жены, прочий небогатый люд, кто с тазами, кто со сковородками шнырял по коридору и лестнице, опасливо косясь на полицейских служителей.

– Хозяйка где? – спросил Кошкин у очередного юного студента, и тот нехотя мотнул головой на запертые двери в конце коридора.

То была хозяйская половина, и, несмотря на заверения, что Аглая Даниловна никуда не выходила, дверей она отпирать не пожелала. Или не могла.

– Ломаем? – спросил полицейский, что покрепче.

– Погоди, может ключ найдется, – остановил Кошкин.

Шуметь понапрасну не хотелось – тем более, что запасной ключ и правда сумели отыскать с помощью жильцов. Перед тем как отворить дверь, Кошкин разогнал любопытствующих по комнатам, вынул револьвер, приложил к губам палец, давая понять подручным, что вести себя надобно тихо и – снова первым – отворил дверь.

Хозяйская половина встретила небывалой тишиной – только где-то в глубине слышался неясный женский голос. То ли мольба, то ли плач. Тут уж и подручным стало не по себе, а Кошкин пожалел, что взял с собою мало людей.

Жила Аглая Савина богато: что ни подсвечник, то медный или серебряный; что ни стул, то обитый парчой или бархатом. А впрочем, все это богатство было покрыто таким слоем пыли, паутины, кошачьей шерсти и не пойми какой грязи, что непроизвольно хотелось поморщиться и зажать пальцами нос.

Комнат здесь было немало: какие-то заперты, какие-то завалены тем же хламом. Имелась и темная совершенно не освещенная лестница на второй этаж – оттуда, вероятно, и слышался женский голос.

Однако прежде чем подняться, Кошкин толкнул еще одну дверь в еще одну комнату, бывшую, судя по всему, гостиной. И внутри первым делом увидел на замызганном паркете разбитую рамку от фотокарточки. Не удержался оттого, чтобы наклониться и поднять саму карточку – уж больно примечательным было лицо женщины, что там изображено. Точь-в-точь Лиза Кулагина! Даже миловиднее, на вкус Кошкина.

А после он поднял голову, и то, что в полумраке комнаты прежде виделось ему очередной грудой тряпья – оказалось навзничь упавшим в кресло женским телом, одетым в это самое тряпье. Распахнув глаза и рот в застывшем ужасе, женщина откинула голову на спинку кресла. А желтое лицо рассекали несколько черных потеков из раны в середине лба. Женщина, без сомнения, была мертва.

– Степан Егорыч!..

В комнату влетел полицейский и, тоже увидав труп, замолчал, забыв обо всем на свете. Кошкину пришлось прикрикнуть:

– Что там?!

– Наверху, – сглотнув, отозвался подручный. – Она там живая – наверху!

Дверь в одну из комнат на втором этаже была чуть приоткрыта – достаточно для того, чтобы видеть, край основательной дубовой кровати с рваным пыльным балдахином и тонкое девичье запястье, привязанное к одной из стоек. Девушка уже не плакала, всхлипывала лишь изредка.

Никто из полицейских войти или хотя бы коснуться двери не решался. Ждали команды. Оно и верно: черт его знает, кто может быть в той комнате, кроме девушки.

Кошкин, взвел курок нагана, переглянулся с подручными и осторожно, дулом револьвера, толкнул створку двери.

– Спокойно! Стрелять не вздумай, Кошкин! – тотчас прогремел из комнаты такой знакомый голос помощника полицмейстера Образцова.

В штатских рубахе и брюках, без форменного мундира, он сидел на крою той же кровати и ладонью зажимал девушке рот. Впрочем, едва Кошкин вошел – отпустил ее немедля. Примирительно поднял руки. Только глазами стрельнул в сторону – на тумбу, где, возле таза с водой, лежал его собственный револьвер системы Вэбли.

– Ни с места! – гаркнул Кошкин, предупредив намерение начальника тот револьвер схватить.

Уверенней нацелил дуло нагана в грудь Образцова – и понятия не имел, что ему делать дальше…