Глава 10

На следующий день у Агнешки еще сохранялась слабость, а руку в месте ранения охватывала боль, но у меня не было даже спирта, чтобы обработать рану. Ранним утром я решила отправиться к связному аптекарю, чтобы передать весточку Эриху, несмотря на запрет барона и опасность — «коричневые рубашки» маячили весь вечер под окнами дома. Нам повезло, что они не вламывались в комнаты для обыска. Мерзавцы не имели права осматривать дома без полиции, хотя часто это делали там, где проживали люди. Пусть в этом здании снимали комнаты в основном полукровки, нарушать закон «коричневые рубашки» опасались, чтобы не очернить Вольтбрандта перед магами.

Хотя я была уверена, что мерзавцы нас искали. Из оружия — только мой нож, и в сумке Агнешки я нашла еще два станера под видом круглых расчесок.

Голод и беспокойство за подругу гнали на улицу. Ничего. Стикс я приняла, магия искателя, если что, скроет; главное, чтобы в мое отсутствие никто не заявился в комнату.

Я взглянула на Агнешку — она лежала с закрытыми глазами, бледная, прерывисто дыша. Прижала ладонь ко лбу девушки — кожа горячая, а на висках выступили капли пота. Зрячего бы сюда, он бы быстро поставил на ноги напарницу. Я вздохнула. Агнешку удалось заставить проглотить стикс, и теперь ей могли помочь только лекарства для людей.

«Будь что будет, а идти в аптеку надо», — подумала я, и в этот момент в дверь тихо постучали. Сжав станер Агнешки, я осторожно приблизилась к двери. Лучший способ победить врага — это внезапность. Поэтому я одним движением открыла замок и дернула дверь на себя. Пальцы крепко сжали станер, чтобы нанести удар… Передо мной стоял тот же молчаливый мальчишка, который вчера принес записку от Эриха. Он протянул мне холщовую сумку.

— Что… там? — спросила я, не опуская станер.

Мальчик отшатнулся, бросил сумку на порог и исчез в полумраке лестничной площадки. Глухой звук его быстрых шагов эхом разнесся по подъезду. Я подняла «подарок». Внутри оказались бинты, флакон с марганцовкой и жаропонижающие таблетки. А еще… черный хлеб, немного овощей, кусок сливочного масла и даже ощипанная курица.

Впервые за все время, что я находилась в Берлине, я была благодарна барону. Не ожидала, что этот сноб будет заботиться… Хотя мы с Агнешкой были ему нужны. Он бы еще доктора прислала, вот что важнее всего.

Уже к обеду Агнешке немного полегчало, и я смогла накормить ее куриным бульоном, который приготовила на газовой плите. Поела сама и села разгадывать зашифрованные ноты.

Жара стояла такая, что даже мухи липли к занавескам. Я разложила ноты на кухонном столе. Рядом, на кровати, дремала Агнешка; чистая повязка уже просочилась ржавым пятном. «Еще день без врача — и может начаться гангрена», — подумала я. Где найти хорошего хирурга? Все-таки придется рискнуть и выйти на улицу. Возможно, в аптеке могли подсказать. Деньги у меня были, чтобы оплатить молчание доктора. Я взглянула на ноты. И за них пора взяться. Ближе к вечеру отправлюсь на поиски врача.

Я не знала нот. Передо мной лежали серые листы с загадочными символами — острые «ключи», точки на линейках, паузы, похожие на разорванные нити. Как расшифровать это послание агента Сиринги? С тяжелым сердцем я перебирала страницы, испещренные пометками на полях: цифры, стрелки, буквы «B-A-C-H», обведенные в кружок.

Агнешка зашевелилась, прижав перевязанную руку к груди. Ее лицо было бледнее обычного, а волосы слиплись от пота. Она открыла глаза, слегка поморщившись.

— Сильно болит? — тихо спросила я, поправляя сбившееся одеяло.

— Так… — она попыталась улыбнуться. — Ноет. Но, кажется, температура спала.

Я прикоснулась к ее лбу — кожа была прохладной и липкой.

— Возможно, завтра станет легче, — сказала я, стараясь говорить уверенно, хотя сама сомневалась. В углу комнаты лежали окровавленные бинты, а запах йода смешивался с кислым духом инфекции. — Ты… случайно не обучалась музыке? — спросила я, указывая на ноты. — Боюсь, без специальных знаний мы не поймем, что хотела передать саксофонистка.

Агнешка медленно повернула голову, ее взгляд скользнул по листам.

— Дай взглянуть, — прошептала она, и я помогла ей приподняться, подложила еще одну подушку под спину. Ее дыхание было хриплым, отрывистым, но в глазах, затуманенных жаром, теплился старый, цепкий огонек.

Она водила пальцем по строчкам, бормоча что-то себе под нос. Лицо ее было мокрым от пота, но она сосредоточенно вглядывалась в знаки. Я стояла рядом, чувствуя себя абсолютно бесполезной. Все эти ключи, бемоли, такты — для меня это было хуже, чем китайская грамота. Моя единственная надежда была на чтицу.

— Это не мелодия… — наконец выдохнула она, отрывая взгляд от бумаги, и на мгновение прикрыла глаза, будто от вспышки боли. — Это какая-то… какофония. Ноты поставлены не для музыки. Они спотыкаются друг о друга. Здесь нет гармонии, как будто кто-то намеренно исказил все что можно.

Агнешка говорила с трудом, переводя дух между фразами, но цеплялась за эту задачу, как утопающий за соломинку. Будто это был единственный способ не провалиться обратно в горячую бездну беспамятства.

Я попыталась представить звуки. И вдруг поймала себя на мысли, что слежу не за высотой этих черных точек, а за их ритмом. За тем, как они сбиваются, как натыкаются друг на друга. Бум. Пауза. Бу-бум. Длинная тягучая пауза.

— Агнешка, — сказала я осторожно. — Вот эти самые громкие, самые первые ноты в каждом куске… Они важны? Как ударение в стихе?

Напарница посмотрела на меня, потом снова на лист. Идея, казалось, зацепила ее. Она закрыла глаза, ее пальцы едва заметно постукивали по одеялу, отбивая невидимый ритм. Через минуту она резко выдохнула, схватила карандаш и на полях вывела: C, E, A, H, F, G, E, D.

— Первые звуки сильных долей, — пояснила она. — Но что с ними делать? Это просто набор нот.

Она уставилась на буквы, будто силой воли пытаясь заставить их сложиться в смысл. Потом отшвырнула карандаш.

— Какая ерунда. Просто набор.

Отчаяние накрыло нас тяжелой волной. Я откинулась на спинку стула, и взгляд мой зацепился за эту злополучную строку букв: C E A H. Я не знала, как они звучат. Для меня это были не ноты, а просто буквы. Знакомые латинские буквы, которые я видела в учебниках. Они так и лезли в глаза, требуя, чтобы их прочли. Но как? По-немецки? По-латыни?

— Подожди, — вдруг вырвалось у меня. Я посмотрела на Агнешку. На её лбу опять выступила испарина от усилия, но я не могла остановиться. — Ты говоришь, это ноты. Но для меня это просто… буквы.

— И что? — прошептала она, с трудом фокусируясь на моих словах.

— А как эти буквы… эти ноты… называются? — сформулировала я наконец. — Не «до-ми-ля-си», а вот этими буквами. Как их произносят?

Агнешка взглянула на меня с удивлением, потом слабо улыбнулась уголком губ.

— По-немецки? Брат… пытался вбить мне это в голову, когда учился в консерватории. C — «Цэ». E — «Э». A — «А». H — «Ха».Больше я ничего и не запомнила. А зачем?

— Произнеси, — попросила я. — Просто произнеси подряд, быстро. Цэ. Э. А. Ха.

Она покосилась на меня, как на сумасшедшую, но повторила монотонно:

—Цэ. Э. А. Ха.

— Ещё быстрее. Слитно.

— Цэ-Э-А-Ха, — сказала она, уже раздражённо. — Цээаха. Бессмыслица...

Она замолчала. Рот её остался приоткрыт. Она снова произнесла, медленно, прислушиваясь к каждому звуку:

—Цэ… Э… А… Ха, — А потом, быстро, сдавленно —Цэ-Э-А-Ха.

И в третий раз — и это было уже не произнесение, а некое срывающееся бормотание, где «Цэ» словно съежилось до «К», «Э» и «А» слились, а гортанное «Ха» втянулось в «ц». «Кройц».

В комнате воцарилась такая тишина, что я услышала стук собственного сердца. Агнешка откинулась на подушку, выдохнув, и я увидела, как дрожь пробежала по ее телу — не лихорадочная, а нервная, от адреналина, прорвавшего пелену болезни.

— Это не просто названия нот, — прошептала она, словно оправдываясь. — Это ритмический рисунок. Ударения, паузы… Сами звуки — лишь намек, а слово рождается из того, как они падают. Вот почему в пометках «B-A-C-H» обведено в кружок — Бах использовал эту последовательность как музыкальную подпись, но здесь то же правило, только слова другие.

Агнешка медленно перевела взгляд на следующие буквы: B, E, G, D.

— B — «Бэ», — прошептала она уже сама, без моей подсказки.— E — «Э». G — «Гэ». D — «Дэ». Бэ-Э-Гэ-Дэ.

Агнешка закрыла глаза, пальцы застучали по одеялу, отбивая невидимый ритм. Она повторила быстрее, проглатывая гласные:

— Бэ-э-гэ-дэ… бэгэд… бегед… — губы ее шевелились беззвучно. Потом она резко открыла глаза и выдохнула: — Берг. Здесь Берг.

Мы сидели, не двигаясь. Это было гениально в своей простоте. Никаких сложных шифров. Просто знаешь систему — и слышишь. Напеваешь названия нот на немецкий лад, и они сами складываются в нужное слово. Музыкальный пароль для своих.

— А второе слово? — мой шепот прозвучал как выстрел.

Агнешка дрожащими руками придвинула к себе второй лист. Там, в басовом ключе, был выписан угловатый рисунок из шести нот: B, D, D, G, E, H.

— А здесь нота B, — хрипло заметила она, водя пальцем по низкому мотиву. — Си-бемоль. В этой системе она тоже просто «Бэ».

Она уже знала, что делать. Не вычисляя, а произнося, она наложила на этот ритм звуки:

— Бэ… Дэ-Дэ… Гэ-Э… Ха.

И этого было достаточно. Её интонация, этот рубленый, металлический ритм, не оставлял сомнений. Это не пелось. Это отбивалось, как шаги по бетону.

«Бункер».

— Это не шифровка, — наконец сказала Агнешка, и ее голос был тих и странно спокоен. — Это устный пароль. Переведенный на бумагу. Тот, кто знал эту систему, услышал бы их сразу. Для всех остальных это просто неудачная, корявая пьеса.

Она подняла на меня глаза. В них не было торжества, только уверенность.

— Значит, там. В Кройцберге. В бункере. Все, что они так тщательно прятали.

Триумф длился одно мгновение. Потом Агнешка резко обмякла, и все напряжение, собиравшее её в тугой узел последние полчаса, разом ушло, оставив только хрупкую, больную оболочку. Она ахнула от внезапной, дергающей боли в воспаленной руке. Бледность хлынула обратно, заливая ее лицо сероватой восковой маской.

— И что теперь? — прошептала я, больше себе, чем ей. — Кройцберг — это целый район. Как искать бункер? Стучать в каждую дверь?

Агнешка медленно, с огромным усилием перевела взгляд на другие листки — на чертежи ангаров и снимок «Комнаты двенадцать». Ее глаза стали остекленевшими, невидящими.

— Три ниточки… — выдохнула она, и голос ее был похож на скрип ржавой петли. — И все ведут в разные стороны. Ловушка?. Слишком… слишком на виду… А если одна — приманка?..

Ее веки дрогнули, и она откинулась на подушку, словно ее ударили. Расшифровка отняла последние силы. Она была в полубреду.

Я сжала кулаки. Одной мне не провернуть это. Даже если я пойду в Кройцберг — куда? Как? А ее здесь одну оставить с температурой и нарывающей раной? Я не могла. И что, если чтица права, и это правда приманка? Мы нуждались не просто в подсказке, а в знании, какая из этих ниточек — настоящая. Мы уперлись в стену, и за ней без Эриха было ничего не разглядеть.

— Нам нужен барон, — тихо сказала я, складывая ноты. — Одним нам не справиться. Он знает больше, чем мы.

Агнешка слабо кивнула, прикрыв глаза. Я сжала кулаки. Впервые за все дни я почувствовала не просто усталость, а полную беспомощность. Мы были как слепые, которых заставили собрать рассыпанные бусы в полной темноте. И только Эрих держал свечу.

Я взглянула на напарницу: больше тянуть нельзя. Пора доставить для нее хирурга и не ждать вечера.

С этой мыслью я принялась за дело. Спрятав ноты под матрас, сложила в сумочку документы, деньги, нож, затем убрала в карман юбки станер. Перекинула сумку через плечо. У двери я замерла, оглянувшись на бледную Агнешку. Она распростерлась на кровати, ее руки безвольно свисали. До носа долетел неприятный запах… гниения. Сдерживая дрожь, я вышла в подъезд.

Четыре часа дня. На улице все еще парило, горячий ветерок только делал хуже. Я опустила пониже шляпку, поправила сумочку с документами, деньгами и ножиком, проверила станер в кармане. Если нас разыскивает «Серая Лига», то, кроме расплывчатого описания — «две стройные девушки», — у них ничего нет. А таких, как мы с Агнешкой, в большом городе — сотни. Я вдохнула липкий воздух, пытаясь скрыть нервозность под маской холодной уверенности.

Связной для Эриха работал фармацевтом в аптеке на углу, вот туда я и направилась. Если там мне не подскажут, где найти хорошего хирурга, то придется просить барона снова помочь.

Если первые дни я относилась к Агнешке настороженно, то теперь, после всего, что мы с ней пережили… чтица стала ближе, и бросать в беде напарницу я не собиралась. Уверена, на моем месте она поступила бы так же.

Оставалось пройти несколько шагов до аптеки, когда из-за угла вывернули двое. Проклятые «коричневые рубашки»! Наглые, с ухмылками на лицах.

— Фройляйн, не нужна ли охрана? — засмеялся тот, что пошире в плечах, щелкая застежкой дубинки. Его рыжий напарник крутил в руках кастет.

Я молча прошла мимо, не замедляя шага. В ушах звенело — не от страха, от ярости. Пальцы сжали станер в кармане так, что ручка впилась в ладонь.

Дверь аптеки звякнула колокольчиком, и я вошла, сразу почувствовав запах лаванды и йода. За стойкой, уставленной склянками с зелеными и багровыми жидкостями, возился мужчина в белом халате. Его седые волосы торчали в разные стороны, а на переносице красовались большие круглые очки. Он что-то бормотал, переливая мутный раствор из колбы в бюкс, и лишь мельком глянул на меня через толстые линзы, искажающие глаза до размеров монет.

— Вам что-то по рецепту? — спросил фармацевт. На полке за ним в банке с формалином плавал человеческий глаз.

— Мне нужна арника и побольше, — произнесла я пароль.

Фармацевт замер, затем поставил склянку на стол.

— Арника… кончилась, — тихо сказал старик, поправляя очки. — Но есть белладонна. Свежая.

— Мне срочно нужен хирург, — прошептала я.

Взгляд старика метнулся к окну, где в мутном стекле отражались две расплывчатые тени. Коричневые рубашки.

— Я передам, но раньше завтрашнего утра не ждите, — услышала я осторожный голос фармацевта. — Сейчас небезопасно.

— Если вы… скажете адрес, я могу сама…

— Нет. У меня есть строгие указания, — прошипел старик. Он достал из-под прилавка флакон с камфорным спиртом. — С вас две рейхсмарки, фройляйн.

— Спасибо, — я положила деньги, забрала покупку и только повернулась, как услышала шепот:

— Будьте осторожны!

Я кивнула. Дверь звякнула снова, выпуская меня в августовский зной. Двое мерзавцев явно ждали меня. Они стояли, прислонившись к кирпичной стене аптеки, тихо перешептываясь.

Сразу возвращаться на квартиру к Агнешке было опасно, поэтому я двинулась в другую сторону, где фабричные трубы клубились черным дымом, заволакивая чистое небо. Ничего. Главное — сбросить преследователей со следа, а там магия искателя укроет хозяйку от погони.

Каблуки стучали по брусчатке, повторяя ритм сердца. Не успела я миновать ржавые трамвайные рельсы, как услышала сзади:

— Фройляйн! Вы что-то потеряли! — затем, как плевок в спину, раздался издевательский смешок.

Не оборачиваясь, я ускорила шаг. В кармане пальцы нащупали станер — одного вырублю артефактом, а вот для второго — придется достать… нож.

Я свернула в арку, заваленную ящиками с гнилыми яблоками. Вонь брожения ударила в нос, но я втянула воздух, стиснув зубы до хруста. За спиной послышался шум.

— Проклятая девка! Стой! — рявкнул один из «коричневых рубашек», и сапоги зашаркали по камням.

Рынок на Ведекиндштрассе. Здесь в августовском мареве толклись безработные, тыкая пальцами в лотки с поношенными пиджаками и флаконами одеколона, который вонял керосином. На тротуарах, прислонившись к стенам, сидели инвалиды войны; на груди у некоторых болтались деревянные кресты, и они беззвучно протягивали прохожим пустые котелки. Старуха в платке торговала газетами. Я нырнула между телег, задев плечом мальчишку с корзиной угля.

— Полиция! — неожиданно взвизгнул он, и рынок взорвался движением. Полиция? Нет — в двух шагах мелькнули коричневые рубашки. Мерзавцы шли по пятам.

Толпа сомкнулась за мной, как занавес. Магия окутала серебром, скрывая меня от чужих глаз.

— Стоять! — рявкнул рыжий, расталкивая торговок. Он крутил головой, пока его напарник вцепился в воротник старика:

— Где фройляйн в черном платье? — брызжа слюной, орал мой преследователь.

Я усмехнулась, прижавшись к киоску с военными открытками. Слышалась ругань и визг женщин. Преследователи меня потеряли. Теперь можно было отправиться обратно. Я поспешила прочь, надеясь, что Агнешке не стало хуже, но, вернувшись, застала напарницу в бреду. Бинт на руке окрасился багровым пятном, в воздухе к аромату лекарств добавился сладковатый, но с кислинкой, запах гнилой картошки… Я дала Агнешке лекарство, обработала рану спиртом, сменила повязку, и теперь оставалось надеяться, что хирург явится утром. «А если не явится?» — мелькнула мысль. Я мотнула головой, отгоняя ее. Эрих не мог так поступить.

Чтице повезло. Доктор явился среди ночи, напугав меня так сильно, что вместо станера я схватила нож. Решила, что за нами пришла «Серая Лига». Агнешку я бросить не могла, бежать было некуда, оставалось только сражаться до конца. Поэтому я открыла дверь, впуская мерзавцев, а сама прижалась к стене, приготовилась наносить удар.

— Тише, фройляйн, это доктор Шульц, — неожиданно послышался тихий голос вошедшего. Он поднял фонарик, и оранжевый свет выхватил из темноты морщинистое лицо, синие глаза зрячего, седые усы и потертую кожаную сумку с вышитым красным крестом. — Вы просили арнику, я принес.

Только тут до меня дошло, что передо мной — доктор.

— Вы… — я отступила к кровати и раскаянно произнесла. — Простите. Думала, что…

— Не извиняйтесь, — доктор шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь. — Сейчас наступило такое время, что лучше держать оружие при себе.

Агнешка застонала, и я машинально шагнула к кровати, чтобы поправить одеяло.

— Плохо дело у вашей подруги. Вы вовремя меня пригласили, — зрячий положил фонарик на стол и подошел к кровати. — Поставьте чайник.

Доктор Шульц закатал рукава, обнажив худые руки, и пошел к крану мыть руки с мылом.

— Если бы не стикс, то завтра она бы уже встала с кровати, — произнес зрячий, когда я протянула ему чистое полотенце.

— Если бы не стикс, то нас уже бы схватили, — возразила я, и он усмехнулся.

— Тоже верно. Держите ее, — кивнул зрячий.

Пальцы доктора, покрытые табачными пятнами, разворачивали бинты на руке Агнешки. Воспаленная рана горела багровым, напоминая чудовищный фурункул.

Щелк.

Скальпель разрезал кожу, и запах гноя ударил в нос. Доктор Шульц, не моргнув, выдавил струйку зеленоватой жижи на жестяной поднос, где уже лежали окровавленные марли. Агнешка снова застонала, впиваясь ногтями в мою руку, когда зрячий тщательно промывал спиртом рану. Я держала напарницу, глотая тошноту, наблюдая, как жидкость смешивалась с кровью, окрасив кожу в розоватый оттенок.Агнешка выгнулась с хрипом, и я еле ее удержала.

— Теперь все будет хорошо, — доктор бросил окровавленный бинт в ведро. Затем начал накладывать швы быстрыми точными движениями. — Аккуратно зашью, так что останется маленький шрам.

Из радиоприемника у соседей прорвался голос Вольтбрандта — истеричный, рвущий глотку. Доктор Шульц фыркнул, будто услышал что-то смешное, и вколол Агнешке ампулу лекарства.