Глава 4

 Первыми изменились руки. И так происходило всегда. Да, они по-прежнему все еще были сильны и быстро создавали магию. Но эти руки, еще месяц назад выглядевшие как руки мужчины сорока лет, вдруг покрылись желтыми, пигментными пятнами. Кожа на них сморщилась, и проступили темные нити вен.

 В этот раз процесс старения ускорился, и Рихтер не мог понять, почему.

 То ли тело оказалось не так сильно, как он надеялся, то ли он слишком истязал его своим колдовством.

 Так или иначе, следовало поспешить.

 Колдун посмотрел в зеркало, отметив провисшую на шее кожу. Выглядело все отвратительно, как и заметно посеревшее лицо и седина, покрывшая почти все волосы, еще некогда бывшие темными и густыми.

«Ничего, — подумал Вайнс. – Скоро все закончится!»

 Колдун вышел из ванной комнаты, направившись к окну. Там за стеклом, в свете фонаря, кружась в медленном танце, падали снежинки. Снегопад подошел к концу. Темная туча, еще полчаса назад нависшая над столицей, поплыла, гонимая ветром, куда-то на север, и Рихтер отчего-то следил за ее неспешным полетом, замечая, как на полотне черного неба пробуждаются яркие звезды.

 Магию Хельги колдун ощутил немного позже. Она была дерзкой, яркой и словно бросала ему вызов.

 Рихтер стиснул зубы и, сжав пальцы в кулаки, что было силы ударил по подоконнику.

 Девчонка так бездумно тратила дар! Его силу, которая крайне необходима Рихтеру, чтобы стать прежним. Мало того, что ему придется терпеть себя в новом, женском теле. Больше всего Вайнс не любил занимать женские тела, но тут у него не было особого выбора, ведь не каждое тело подходило для перемещения душ. Неудача могла убить и того, кто перемещается, и того, в кого перемещались.

— Что ты творишь, Хельга! – процедил колдун сквозь сжатые зубы.

 Пора действовать. Глупые ученики не помогут. С самого начала ему следовало сделать все самому. Но он привык перестраховываться, расчитывал, что время еще есть, и вот к чему это привело.

 Ганс погиб в вампирском притоне. Ирма, кажется, начала что-то подозревать, как и Вальтер. Наверное, придется избавиться от обоих учеников, во избежание проблем.

 Колдуну, конечно, было жаль тех усилий и времени, которые он потратил на эту троицу, считая их лучшими, после Хельги. Вот Вагнер оказалась поистине уникальной колдуньей. С ее силой и талантами Рихтер планировал увеличить свою мощь. Но это потом. Сейчас он становится слабее. Время утекает, словно вода между пальцами.

— Учитель! – услышал Рихтер голос Вальтера, когда тот позвал его через дверь.

— Что? – фыркнул колдун.

— Я ее нашел. Пыталась смыться, но забыла, с кем имеет дело, — последовал ответ и короткий смешок.

— Входи, — бросил Вайнс. Он распрямил спину и резко повернулся, стараясь держаться легко и непринужденно, чтобы ученик ни в коем случае не заметил слабость учителя.

 Дверь в комнату Рихтера отворилась, и через порог перелетела тонкая девичья фигура. Не удержавшись на ногах, она рухнула на колени, но уже секунду спустя вскинула голову и посмотрела на колдуна.

— Госпожа Вандермер, — протянул Вайнс, взглянув на оборотницу, — ну почему вы вынуждаете нас тратить время и бегать искать вас по городу?

 Девушка стиснула зубы. Ее глаза недобро сверкнули.

— Какой там, по городу, — буркнул Вальтер и вошел в помещение. – Я поймал ее на выезде из столицы. Пыталась сбежать, не иначе.

 Рихтер смерил оборотницу недовольным взглядом, выразительно цокнув языком.

— Вот как? – проговорил он. – Не помню, чтобы я давал свое позволение покидать Шварцбург.

— Я не обязана больше служить вам, — сделала попытку Элоиза.

 Рихтер рассмеялся, глядя сверху вниз на ее потрепанную фигурку.

— Ты должна была следить за особняком фон Эберштейна, — сказал колдун.

— Я и следила. Но хозяин уехал. Там остался только мальчишка, который вам не интересен, — ответила Элоиза.

— Хозяин и Хельга уже вернулись, — протянул Вальтер, а Рихтер нахмурился, задумавшись.

— Мальчишка, говоришь? – произнес он спустя почти минуту молчания.

— Да. Этот рыжий господин. Я должна была стать его гувернанткой, — зачем-то призналась Вандермер.

— Ах, да! – кивнул колдун. – Мальчика-оборотень, для которого граф фон Эберштейн выписал гувернантку-оборотня, дабы учила юного маркграфа премудростям оборота.

 Взгляд Рихтера впился в лицо Элоизы и оборотница попятилась назад.

— А кстати, почему бы и нет? – вдруг проговорил колдун.

 Он сделал знак ученику, и Вальтер, наклонившись, схватил девушку, рывком поставив на ноги.

— Я не смогу войти в особняк! – взмолилась Элоиза, догадываясь, к чему клонит Рихтер. – Он защищен магией и…

— Мальчишка выходит погулять, — продолжил Вайнс. – Вы с Вальтером вернетесь и будете караулить особняк. Дождетесь, когда маркграф окажется за пределами дома. Он ребенок. К тому же — оборотень. Он не усидит на месте. У таких всегда шило в одном месте. И вот, когда он выйдет, тогда… — Улыбка тронула губы колдуна.

Не в его привычках было использовать детей, но ситуация почти критическая. Оставалось надеяться на то, что добрая душа Хельга не допустит, чтобы ее подопечный пострадал.

«Кажется, она прикипела к этому семейству! — сказал себе колдун и, шагнул к оборотнице, которая, отпрянув, налетела на грудь караулившего ее Вальтера. – Я использую эту привязанность против нее».

* * *

Лорелей сняла с нас морок, только когда мы забрались в экипаж, чтобы отправиться домой. Баронесса несколько секунд медлила, словно не желая уходить, затем коротко поблагодарила меня и выбралась из теплого салона, напоследок бросив взгляд на графа.

 Возница свистнул хлыстом, и лошади побежали, унося нас в ночь от дворца, куда я надеялась никогда больше не возвращаться.

 Хватит с меня интриг и подлости. Теперь следует заняться своей проблемой. Пришла пора.

 Да, Рихтер не объявлялся и, казалось, все успокоилось, да только я знала учителя. И это затишье пугало меня сильнее, чем его преследование. Наверное, потому что, когда Вайнс открыто демонстрировал свои планы, я была к ним готова. А сейчас, во время вынужденного затишья, колдун мог нанести подлый удар в спину. И этого я опасалась сильней всего.

— Мне стыдно, что я втянул вас во все это, — нарушил молчание фон Эберштейн, когда карета покинула пределы дворца и прилегавшего к нему обширного парка. – У меня такое ощущение, будто мы с вами с головой окунулись в грязь, — признался он.

 Что и говорить, у меня ощущение было еще хуже. Ума не приложу, как можно жить во дворце, среди этого кошмара? Впрочем, баронесса там чувствует себя как рыба в воде. Есть же люди, которым нравится вариться в подобном…

 Я оборвала мысль и усмехнулась.

— История с Маргаретой закончилась, — вздохнула я. – Вряд ли девушка останется при дворе.

— Полагаю, вы правы. – Максимильян скупо улыбнулся и пристально посмотрел мне в глаза.

 Еще несколько минут мы ехали, сидя друг напротив друга. За окнами бушевала непогода, мелькали спящие дома и потускневшие фонари, облепленные снегом. Я чувствовала себя невероятно уставшей, но глубоко внутри была довольна тем, что смогла помочь нуждающемуся человеку.

— С ней будет все хорошо, — сказала я, имея в виду фрейлину кенинг. – Если, конечно, Маргарете хватит ума уехать и больше не гоняться за призрачным расположением кайзера.

 Фон Эберштейн как-то неловко улыбнулся.

— Что-то не так? – Я заметила, что граф словно силиться мне что-то сказать, но никак не может решиться.

— Штефан очень к вам привык, — выдержав паузу, произнес Максимильян.

 Я подумала о мальчике, затем, почему-то вспомнила о звездах, представив, как сегодня мы будем любоваться ими.

 Что там говорить! Положа руку на сердце, не могу не признаться, что тоже привыкла к мальчику.

«Как и к его дяде!» — шепнул голос внутри.

 Экипаж качнуло. Я услышала, как кучер выругался, поминая черную блохастую кошку, которая так не вовремя решила перебежать нам дорогу, и от резкой остановки кареты, наклонилась к фон Эберштейну.

 Он отреагировал молниеносно: тут же обхватил меня руками, не позволив соскользнуть на пол.

 Руки графа были удивительно сильными и держали так бережно, что я на секунду затаила дыхание. Затем подняла взгляд, встретив ответный, пылающий.

 Глаза Максимильяна потемнели. В тусклом свете фонаря, висевшего в салоне, это стало еще заметнее. Я перевела дыхание. Ситуация показалась неловкой и какой-то…

 Интимной?

— Вы в порядке? – спросил фон Эберштейн. Голос его прозвучал с хриплыми нотками.

— Что со мной станется? – Я попыталась отклониться назад, сесть, как прежде, но его светлость удержал, взяв мои руки в свои.

— Господин граф, вы там в порядке? – громко спросил кучер. – Чертова кошка, чтоб ей вожжу под хвост…

— Трогай, — крикнул в ответ Макс, так и не отпустив мои руки.

 Экипаж покатил дальше, а я так и сидела, глядя на графа.

— Нелепо, но, наверное, это удачная возможность поговорить с вами, — сказал фон Эберштейн. – Мне не просто сделать это, но я знаю, что должен. Знаю, потому что, если не использую подаренный шанс, потом буду корить себя за трусость.

 «А вот это интересно?» — Я слабо шевельнула пальцами, намекая его светлости, что требую свободы. Он с неохотой отпустил меня и сел с удивительно прямой спиной.

«Интересно, — подумала я, — что его светлость намерен мне сообщить? — И как удар набата в голове промелькнула быстрая мысль: — Неужели, признается в чувствах?»

 Я не была глупой и понимала, что нравлюсь фон Эберштейну. Чувствовала и то, что интересна Уве. Мне отчаянно не хотелось становиться причиной разногласий между друзьями, но, кажется, все к тому и вело.

 Но что же я сама? Кто из двоих дороже сердцу? И не забегаю ли я вперед, нафантазировав себе то, чего нет?

 Приняв молчание за согласие, Макс продолжил:

— Никогда не думал, что это так тяжело, признаваться в чувствах.

 Мое сердце пропустило удар. Я пристально посмотрела в лицо собеседнику, собирая остатки выдержки, стараясь держаться, хотя губы так и тянуло улыбнуться.

— Но с той самой минуты, когда я увидел вас, для меня все изменилось, — сказал фон Эберштейн. – Вы нравитесь мне, Хельга. Нравитесь так, как никто и никогда. Мое сердце рядом с вами начинает биться сильнее. Я, верно, говорю глупости, но это именно то, что я чувствую.

 Я опустила взгляд. Момент был неловкий и какой-то радостный.

 В сердце словно запорхали бабочки.

 — Я сознаю, что, возможно, удивил вас своим неожиданным признанием. Но давить и торопить не стану. – Голос Макса дрогнул, и я снова взглянула на графа. – Мои чувства к вам самые искренние. Я… — Он запнулся. Такой сильный, красивый мужчина сидел напротив и не находил слов для признания. Он всегда казался мне таким сдержанным, таким спокойным и тут настолько теплые чувства, пробившиеся, будто первые цветы из-под снега.

— Я… — Он собрался с силами.

«Боже!» — подумала, чувствуя, что сердце забилось так быстро, что в груди стало больно.

— Я люблю вас, Хельга Вагнер, — закончил Макс свою несобранную речь и вздохнул с облегчением. Мне даже показалось, будто с его плеч упала тяжкая ноша. Словно он давно хотел сказать мне то, что сейчас прозвучало в стенах кареты. Одновременно с признанием в воздухе повисло неловкое молчание. Нет, я, конечно же, понимала, что граф ждет ответ, но почему-то не смела и рта раскрыть.

— Наверное, мое признание застало вас врасплох, — понял фон Эберштейн.

«Еще и как!» — промелькнула быстрая мысль.

Сердце билось быстро-быстро. Не удержавшись, я подняла руку, прижала к груди, словно это могло как-то помочь умерить его бег. Но какой там!

— Конечно, для подобных слов, наверное, не время и не место, — продолжил Максимильян, — просто я не мог больше молчать. Я бы сто, нет, тысячи раз пожалел бы, если бы промолчал.

 Вспомнив букет, присланный Уве, я неожиданно поняла, что послужило толчком для признания фон Эберштейна. Неужели, он приревновал меня к фон Дитриху?

 Я даже усмехнулась, представив подобное.

 Граф всегда казался мне гранитной стеной, человеком с чувствами, закрытыми на замок. И тут такие эмоции, такие слова!

 Наверное, следует что-то ответить. Нет, я просто обязана сказать ему хотя бы о том, что подумаю. И это несмотря на то, что все для себя давно решила. Впрочем, слова графа касаются только чувств. Он ни слова не сказал о браке. Хотя, зная благородство Максимильяна, предложение следует ожидать, когда дам ответ.

— Подумайте, — произнес граф. Он бросил нервный взгляд в окно, затем снова посмотрел на меня. – Я не буду вас торопить, — повторился Макс. – Но если вы примете мои чувства, я сумею сделать все для вашего счастья.

 Фон Эберштейн так посмотрел на меня, пока говорил окончание фразы, что я поверила: сделает. И, скорее всего, я действительно буду с ним счастлива.

«Ты забываешь о Рихтере!» — подсказал кто-то в моей голове и радости поубавилось. Я вдруг осознала: пока не избавлюсь от преследований учителя, не смогу жить полноценной жизнью. А ходить по улицам и постоянно оглядываться, ожидая удара в спину, не по мне.

 Наверное, действительно, пока не стоит давать ответ графу.

— Я подумаю, — выдавила с трудом.

 Знают боги, мне хотелось сказать Максу совсем другие слова. Но даже эта короткая фраза пробудила на губах фон Эберштейна улыбку.

— Я сделаю все, чтобы вы ответили на мои чувства, — заявил он.

 Уже позже, сидя на постели в комнате Штефана, я поймала себя на мысли, что снова и снова вспоминаю наш разговор с Максом в экипаже. В то время как юный маркграф что-то восхищенно рассказывал о звездах и каком-то особенном созвездии, я, к своему стыду, краснела от радости, просто представляя лицо Максимильяна и вспоминая тот пыл, с каким граф признавался мне в чувствах.

— Госпожа Вагнер! – Штефан подскочил ко мне, взяв за руку так бесцеремонно, как это умеют только дети. – Пойдемте, я так хочу, чтобы вы взглянули на эту звезду! Она такая яркая! Она точно, как вы! — выпалил маркграф. – Такая же красивая, — добавил мальчуган и густо покраснел.

 Я прогнала мысли о графе, с готовностью подошла к телескопу и посмотрела на звезду, так очаровавшую моего маленького воспитанника.

 И в тот момент, взглянув на небо, с которого убежали почти все тучи, погнав снег куда-то севернее Шварцбурга, я вдруг поняла, что могу сделать в сложившейся ситуации.

 Конечно, подобное не в моем характере, но у Рихтера был шанс остановиться. Шанс, который Вайнс, боюсь, не использует.