Глава 10. Поздняя осень

House of the Rising Sun — Chase Holfelder

Меня снова будит шум. На этот раз — шорохи, негромкие голоса и щелчок дверного замка. Открыв глаза, я не сразу понимаю, где нахожусь — над головой незнакомый потолок с незнакомой люстрой. Кровать с постельным бельем тоже незнакомые, как и спальня в целом. Сонное состояние от этого улетучивается, как белый пар от горячего печенья. Тру глаза кулаками. К счастью, пижама на мне моя — розовая с сердечками.

«Вообще-то, пижама моя, — поправляет дотошная Ри. — Но носи, так уж и быть».

Вместе с её голосом в голову возвращаются воспоминания о вчерашнем вечере и ночи. И о том, что ночевать я осталась у Семенова. После ужина — хотя я не уверена, можно ли назвать ужином приём пищи в четыре утра — Костя отправил меня в спальню, а сам остался спать на диване вместе с Савкой и крысиной клеткой, которую мальчик даже во сне отказался выпускать из рук. «И раз уж ты до сих пор жива, то Семенов всё-таки не наш убийца», — зевая вместе со мной, заявляет сестра.

— Это совсем ничего не доказывает. — Я свешиваю с кровати босые ноги и, взглянув на дисплей телефона ужасаюсь: — Одиннадцать! Бли-и-ин...

«Тебе подозрительно хорошо спалось в постели того, кого ты считаешь единственным подозреваемым!» — Ри жизнерадостно хихикает, совершенно не разделяя моих переживаний.

— Он не единственный. — Когда ноги касаются прохладного пола, я ёжусь. Не стоило так резко вставать и выбираться из-под тёплого одеяла. — Ещё я подозреваю Алексея Мартыненко. По статистике в восьмидесяти процентов случаев в убийствах женщин виновны их партнеры.

«Вот только я не была с ним знакома, а убийца у нас с Власовой один и тот же».

— Ты уверена? — переспрашиваю я, потому что от Рины редко можно дождаться какой-нибудь подсказки.

Мои догадки — одно, а её наводки — совсем другое. Сестра точно знает, кто убийца, но почему-то не говорит. Вот и сейчас, Ри не отвечает на мой вопрос и исчезает на какое-то время, а я — выбираюсь из спальни, направляясь на кухню. Там пахнет свежим кофе, поджаренным в электрогриле хлебом, и осенью — не то из приоткрытого окна, не то от Семёнова, который возвышается у плиты, что-то мурлыча себе под нос.

— Доброе утро, Мальвина, — произносит он, не оборачиваясь. — Ты рано.

На Косте одни только спортивные штаны, да и те болтаются на бедрах, позволяя по достоинству оценить мышцы спины и красивый переход от широких плеч к узкой талии с ямочками. Вспомнив о рассказах Светочки, отворачиваюсь и ворчу:

— Поздно. Я планировала кое-что успеть до работы. — Широко зевая, опускаюсь на стул и расчёсываю спутавшиеся за ночь волосы пальцами. Крысиная клетка переехала на подоконник и Шу в ней лениво грызёт миндальный орех от печенья. — А где Савелий?

— Уехал домой. Я — тот тип отцов, которые, как карета Золушки, с рассветом превращаются в тыквы.

«У Семенова был всего один вечер на общение с сыном, а он потратил его на помощь тебе», — стыдит меня Ри, но непохоже, чтобы сам Семенов переживал по этому поводу.

Костя из тех, для кого работа — это жизнь, а жизнь — работа. Ещё, может быть, спортзал так же важен. Всё остальное — вторично. Светочка зря хлопает перед ним ресницами. Она не видела, с каким интересом Семенов разглядывал труп с ножом в глазнице. Не видела улыбку, с которой он хвастается раскрытым делом. Не видела, с каким уважением смотрят на него парни из его отдела. Они — его настоящая семья. Другая ему не нужна. Поэтому Костя и не женится никогда, сколько бы побед на любовном фронте ему ни приписывали сплетни.

— Ты обещал вызвать электрика и потолочника, — прикрывая рукой новый зевок, напоминаю я.

— Обещал. — Костя кивает и, накрывает крышкой сковороду. — Оба скоро приедут. Как раз позавтракаешь и немного подобреешь, Мальвина. Ты вообще улыбаешься когда-нибудь?

— Не вижу необходимости, — отвечаю я с кривоватой усмешкой, прежде чем отправиться умываться и чистить зубы.

Завтраком оказывается яичница-болтунья, красиво сложенная пополам и разрезанная на ровные треугольники, каждый из которых посыпан зеленью. Консистенция и вкус не уступают тем, что подают в ресторанах папиной сети. Это заставляет взглянуть на Семёнова с интересом:

— Ты зря прибеднялся насчёт своих кулинарных талантов.

— Не зря, Мальвина, и я не прибеднялся. — Смеясь, он признаётся: — Просто, когда много лет готовишь одно и то же блюдо, учишься доводить его до идеала. Но я не умею нормально разбивать яйца для обычной яичницы, при варке перевариваю или недовариваю их, а омлет получается резиновым.

Улыбка у Семенова очень заразительная. Я, наверное, улыбнулась бы в ответ, если бы умела. Утро и вкусный завтрак добавляют Косте привлекательности в моих глазах. Солнце золотит его волосы и скулы, а в серо-голубых глазах сверкают веселые искорки.

В девятнадцатом веке у врача-психиатра по фамилии Ломброзо была теория, что все преступники имеют врожденные физические дефекты[1]. Если Семенов и убийца, то он — внешне идеально-пропорциональный — исключение из этой теории. Заметив мой внезапный интерес, Костя хмурится так, словно умет читать мысли, но тут же интересуется:

— Чай, или кофе?

— Кофе. — Вообще-то кофе я не люблю, но без него нормально проснуться по утрам не получается. — С молоком. И ложкой мёда, если у тебя есть.

Через пару минут большая кружка уже стоит передо мной, источая полупрозрачный пар. Я успеваю выпить половину, прежде чем приезжают потолочник с электриком. Приходится накинуть куртку прямо на пижаму и, вместе с кружкой отправиться к себе.

В квартире прохлада и полумрак. Я застёгиваю норфолк на все пуговицы и грею руки о тёплую кружку. На то, чтобы откачать скопившуюся под потолком воду уходит не больше получаса, но электрик хмурится и недовольно качает головой:

— Проводка не просто отсыревшая, а ещё и старая, кажется.

— И что вы предлагаете? — с надеждой интересуюсь я.

Ри научила меня, что у каждой проблемы есть решение, иногда даже несколько. Отправившись ночевать к Семенову, я вчера решила её нестандартно, но уверена, что есть и другие, менее радикальные варианты.

— В идеале — просушить и заменить. — Электрик задумчиво чешет затылок крестовой отвёрткой.

— Бли-и-ин… — тяну я. — Получается, починить сегодня — вообще никак нельзя?

— Я могу, конечно, заменить перегоревшие предохранители, но это рискованно. Электричество — вещь опасная. Замкнёт, будет пожар, проблем потом не оберетесь…

Это я и без него понимаю, но не будучи собственником, решение о замене проводки принимать не могу. А хозяйка квартиры мне так и не перезвонила. Остаётся только снять новое жилье где-нибудь неподалёку и переехать, пока выходные. Переезд явно займёт немало времени и это расстраивает настолько, что я на пару мгновений прикрываю веки и стараюсь привести в норму дыхание.

— Что случилось, Мальвина? — Семенов входит в квартиру, пользуясь незапертой после ухода электрика дверью.

— Ничего, — вздыхаю я и добавляю: — Хорошего ничего. Проводку нужно сушить, а потом менять. А мне, кажется — переезжать.

Мысленно я уже представляю всю связанную с переездом волокиту и нервотрепку. Звонки по объявлениям, просмотры, муки выбора и сборы вещей. Дыхание учащается, и я зажмуриваюсь.

— Стоп, Мальвина, ты что собралась расплакаться? — удивляется Костя, о присутствии которого я, погрузившаяся в мысли о поисках новой квартиры, успела забыть. — Должен предупредить: я ведь совершенно не умею успокаивать женщин. Точнее, умею, но лучше не стоит. По крайней мере сын у меня появился именно так, и теперь от женских слёз меня бросает в лёгкую панику.

Сложно понять, шутит Семенов сейчас, или говорит серьезно. История появления ребенка у такого, как он безусловно интересная, но я не уверена, что Костя станет рассказывать. В свою очередь я легко могу успокоить его:

— Не переживай, я не умею плакать.

— Как не умеешь? — Он прислоняется спиной к стене коридора. — Совсем?

— Совсем, — киваю я и, отведя взгляд, признаюсь: — С детства. Ринка умела и плакала за двоих. А я не смогла даже на её похоронах. Так что не переживай, Семёнов, твои честь и непорочность в полной безопасности.

Сказанное настолько удивляет собеседника, что он какое-то время молчит. Мне даже мерещится характерный звук, с которым когда-то давным-давно загружался интернет через телефонную линию — последовательность шумов, писка и треска, сопровождавшаяся набором номера телефона и установлением соединения.

— Тогда что тебя сейчас расстроило? И переезжать зачем? Хоть ты и ведёшь себя не лучшим образом, я пока не собираюсь тебя выгонять.

— Дело не в этом. — Я игнорирую шпильку в свой адрес. — Одно дело переночевать у тебя одну ночь, а другое — переезжать на неопределенный срок.

— Во-первых, срок вполне определённый — пока проводку не починят, а во-вторых, я корыстно рассчитываю на ужины вроде вчерашнего и, если повезёт, даже на печенье, которое ты снова решишь испечь «для себя».

«Это было бы очень удобно, Костя, если бы Линка не считала тебя убийцей», — за меня отвечает ему Ри, но он, к счастью, её не слышит.

— Ты говорила, что у тебя какие-то планы на утро, — напоминает Семёнов, принявший моё молчание за согласие. — Могу завезти тебя по пути на работу.

Это избавляет меня от необходимости принимать решение прямо сейчас. В конце концов на переезд совершенно нет времени. Я ведь и без него ничего не успеваю:

— Утро — это до двенадцати, а сейчас — пол первого. Поэтому планы придётся перенести на вечер. А ты меня на работу завезёшь? Как раз вещдоки по Деклешеву из машины выгрузишь.

Он легко соглашается. Переодевшись, я спустя полчаса уже сажусь в салон Камри. Снова ёжусь от холода и дышу на замерзшие пальцы. Пока бежала до парковки, успела совсем замёрзнуть.

— У тебя куртка слишком холодная для нашей погоды, — Подмечает Костя то же самое, что только что заметила я сама.

В розовом норфолке я пережила прошлую зиму, но одно дело передвигаться короткими перебежками от работы до машины, а другое — ходить пешком. Кажется, переезд и этот город скоро заставят меня пересмотреть приоритеты. Не будь конкретно эта куртка мне дорога, я бы давно купила другую, потеплее, но не всё так просто:

— Это Ринкина. — Отворачиваюсь к окну, за которым мелькают усыпанные потемневшей листвой тротуары и неожиданно даже для самой себя признаюсь: — Вообще не очень люблю розовый цвет, но после того, как её не стало, я — это не совсем я, а немного и она тоже.

Когда я собирала себя из осколков, что-то собралось неправильно. Словно к смешавшимся деталям кто-то добавил новые. И теперь я совсем не такая, какой была прежде. Я наполовину прежняя Лина, а наполовину — Рина с её желанием действовать, настойчивостью и невозможностью усидеть на месте.

Такие признания следует делать в кабинете психотерапевта, а не в машине соседа по лестничной клетке, с которым я и без того за последние сутки слишком сильно сократила дистанцию. Семенов обо мне и так, наверное, не самого лучшего мнения, а теперь ещё и посчитает слегка ненормальной. И будет прав. Но он вместо этого флегматично интересуется:

— А какой цвет нравится тебе?

— Не знаю. Наверное, бежевый, тёмно-коричневый и голубой. Только не яркий, а приглушенный, серо-голубой, как лёд или небо поздней осенью.

У Семенова глаза такого цвета, но говорить об этом вслух будет неправильно. Решит ещё, что я с ним флиртую, а у меня такого и в мыслях нет.

— Осень, значит, — задумчиво произносит Костя.

Он молчит так многозначительно, словно только что понял что-то обо мне по этому короткому ответу. Понял, что это я — осень: разбитая и холодная. Дождливая и хмурая. Ветреная и печальная.

— Осень, — приглушенно соглашаюсь я и вдруг понимаю, что он — тоже осень, несмотря на показную несерьёзность.

Даже Ринка подметила, что от Кости веет одиночеством, а пахнет — стылым и морозным ноябрём. Странный у нас получился разговор, и я не знаю, чем он мог бы закончиться, но Камри уже подъезжает на парковку у следственного комитета. Хорошо, что работа недалеко от дома — хватит с меня откровений для одного дня.

Семенов помогает выгрузить из машины вещественные доказательства с вчерашнего осмотра и, попрощавшись, уезжает, а я включаю компьютер и размышляю о том, с чего бы начать. Тимофей раздобыл для меня номер Алексея Мартыненко и первым делом я вызываю его на завтрашний допрос. Но сразу же после того, как я заканчиваю разговор, телефон звонит снова:

— Алина, здравствуйте, я была не на связи… — вещает хозяйка квартиры, а я перебиваю:

— Вчера меня затопили соседи сверху. Воду из потолка откачали, но электрик сообщил о необходимости сушить и менять проводку.

Собеседница чертыхается, но быстро берёт себя в руки:

— Давайте так: вы сами займётесь заменой проводки, в счет оплаты за этот месяц, а за следующий заплатите с пятидесятипроцентной скидкой, с учётом причиненных вам неудобств?

Предложения, начинающиеся со слов «давайте так», обычно заставляют насторожиться, но то, что предлагает собеседница в целом меня устраивает. Электрик у меня есть и вопрос с жильём на время замены проводки пока отпал, поэтому я соглашаюсь.

«Электрик есть не у тебя, а у Кости, — ехидно напоминает Ри, как только я заканчиваю разговор. — Или проведённая вместе ночь уже заставляет тебя рассуждать по принципу «всё моё — твоё?»

— Ты же сама с утра была за Семёнова? — хмурюсь я. — Убеждала меня в том, что он не убийца и вообще мужчина хоть куда?

В этот момент в кабинет входит Скворцов и разговор с сестрой сходит на нет. Захар выглядит усталым и недовольным. Ещё бы — он ведь тоже провёл всю ночь на каком-то происшествии. Я не прочь была бы остаться в неведении о том, что именно произошло, но решив, что нашел в моём лице благодарного слушателя, сосед по кабинету принимается жаловаться:

— Я вчера не успел даже домой доехать и тут на тебе: сто тридцать вторая…

— Стоп, Захар! — останавливаю я, потому что голова и без того настолько забита, что напоминает электрощиток в моей квартире: от лишней информации заискрит и взорвётся. — Давай каждый из нас будет расследовать своё. Без нытья.

У меня и без того сегодня времени в обрез, если хочу до темноты успеть съездить туда, куда не успела утром.

Скворцов удивлённо замолкает, а потом, недовольно засопев, принимается за работу. Я тоже принимаюсь и начинаю со звонка в спецприёмник.

[1] Теория Чезаре Ломброзо о «прирождённых преступниках».