Глава 11. Пушистые мушкетеры

Sound the Alarm — Astyria

Деклешев, в отличие от Семёнова — является идеальной иллюстрацией к теории Ломброзо: кривой, одутловатый, непропорциональный и пахнущий настолько отвратительно, что я предпочитаю мёрзнуть с открытым окном, но свободно дышать, а недовольно сопящему Захару не оставляю выбора. Но он и сам вряд ли стал бы добровольно вдыхать аромат пота, перегара и забытого на неделю помойного ведра.

— А с чего ты, следовательница, вообще взяла, что это я мокрушник? — дерзко заявляет подозреваемый, ухмыляясь желтыми кривоватыми зубами. — Мало ли что я мог кому тереть? Я вообще Ковылей месяц не видел, а о том, что их завалили, от тебя и узнал…

После этих слов Леонид добавляет заковыристый мат и получает от Мищенко тычок в спину и короткое разъяснение обращаться к следователю на «вы» и вообще вести себя подобающе. Но подозреваемый и так старается. Если бы не присутствие оперов и наручники, он вёл бы себя ещё хуже.

— Тогда почему при вас обнаружили телефон Сергея Ковылина и ключи от его квартиры? — строго интересуюсь я.

— А мне эти ключи Зойка Ковылиха сама давала, давно уже! — Деклешев закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку стула.

Он чувствует себя на допросе подозрительно вольготно. В спецприёмнике было то же самое и то же, я уверена, будет в изоляторе, куда Леонид отправится сегодня же вечером. Леонид — живая иллюстрация к слову «маргинал». Он прекрасно это осознаёт и даже гордится.

— А телефон откуда? — напоминаю я о наличии еще одной улики.

— Дык мне его Сиплый и подогнал в уплату долга!

— Какого именно долга, когда дал и при каких обстоятельствах? Есть свидетели?

— Э-э-э-э… — тянет собеседник, сочиняя ответ на каждый из заданных вопросов.

На допрос уходит часа полтора. Большую часть из этого времени я, кутаясь в накинутую на плечи куртку, выслушиваю «э-э-э-э», «ну-у-у-у» и «м-м-м». Когда мы заканчиваем работать с Леонидом, кабинет успевает промёрзнуть насквозь, а назначенный адвокат радуется едва ли не больше самого Деклешева:

— С судьёй время уже согласовали? — деловито интересуется он, потому что задержание на сорок восемь часов — это только полдела и нужно ещё добиться избрания нужной меры пресечения через суд.

— Нет пока, — коротко отзываюсь я.

Обещаю написать адвокату, когда буду иметь хоть какую-нибудь определенность. Печатаю ходатайство об избрании заключения под стражу, копирую для него материалы дела и лишь потом закрываю в кабинете окно, уверенная в том, что аромат Деклешева наконец выветрился.

— Ты главное в прокуратуру не опоздай, — подгоняет Скворцов, изо рта которого вместе со словами вылетает белый пар, настолько в кабинете стало холодно. — Я свои уже отвёз. Дежурит зампрокурора, он не любитель засиживаться допоздна.

Но я и без того чувствую себя рысаком с ипподрома — даже на замерзшие пальцы подышать некогда, и я откладываю это несомненно полезное занятие до такси. Но и там приходится листать материалы для ходатайства, проверяя, не наделала ли я, торопясь, ошибок и опечаток. Темнеет сейчас рано, и я очень надеюсь, что успею разобраться с делами до заката.

«Напиши, когда закончишь работу. Заберу тебя по пути», — пишет Семёнов, но я не отвечаю, потому что возвращаться в отдел сегодня уже не намерена.

Возле прокуратуры пусто. Её сотрудники не привыкли работать по выходным. Исключения составляют дежурства или отчёты, но сейчас на парковке одиноко стоит один лишь белый Прадо. Пробежав мимо него, я вхожу в здание и поднимаюсь на второй этаж, разыскивая нужный кабинет. Это оказывается легко. На всём этаже открыта всего одна дверь — та, на которой табличка с надписью «заместитель прокурора Князев Е.В.» Стараниями Семёнова у меня уже есть один знакомый Князев, горячо влюблённый в Шу и разбирающийся в механике Мортал Комбата. Поэтому входя в кабинет, я размышляю о том, связан ли тот Князев с этим, и если связан, то как именно.

— У меня ходатайство об избрании меры пресечения подозреваемому в двойном убийстве, — сообщаю я, поздоровавшись, и пока заместитель прокурора листает протянутые документы, беззастенчиво его разглядываю.

И чем дольше разглядываю, тем больше понимаю, что Савка похож на Князева гораздо больше, чем на своего отца. Они не зря носят одну фамилию, ведь даже одинаковые очки на переносице одинаково поправляют, и разница в них лишь в том, что зампрокурора — рыжий, а у Савелия волосы цвета спелых колосков на пшеничном поле. Вот только хмуриться вот так, как Князев, сын Кости вряд ли умеет:

— Подписать я, конечно, подпишу, Алина Владимировна, — продолжая шуршать документами на столе произносит он: — Но не удивлюсь, если судья вам завтра откажет.

— Откажет? — Я сразу теряю положительно-расслабленный настрой, и воинственно упираю в бок ладонь. — Елисей Викторович, Деклешев двух человек убил!

— Основания для задержания? — Князев клонит рыжеволосую голову к правому плечу. — И на обыске у него вы что-нибудь нашли?

Честно говоря, о проведенном несколько часов назад обыске в тёмной и захламлённой подсобке, служившей Деклешеву жильём, хочется забыть. Ринка мне все уши прожужжала, что человеку, живущему в подобных условиях, было легко докатиться до убийства, но я не собираюсь его жалеть. И Князеву уверенно отвечаю:

— При нём найдены вещи потерпевших, а два свидетеля указывают на Леонида как на лицо, совершившее преступление!

— Я читал их показания, — кивает заместитель прокурора. — Только ни один из них не очевидец. И ни окровавленных вещей в жилище, ни следов подозреваемого на осмотре места происшествия. Вам повезло, что у Деклешева адвокат назначенный, и он не станет обжаловать задержание.

Не удивительно, что из кабинета Князева я выхожу в самом дурном расположении духа. У меня ведь нет сомнений в том, что убийство обоих Ковылиных — дело рук Леонида, но если завтра в суде у меня не хватит аргументов, чтобы отправить его в изолятор, то чем я лучше Скворцова?

Секретарь дежурного судьи назначил завтрашнее заседание на одиннадцать, но вряд ли до этого времени я успею изменить ситуацию. Буду делать упор на отрицательные характеристики и отсутствие социальных привязанностей.

«Ты ведь собиралась вечером заняться моим делом», — напоминает Ри.

— Вообще-то я собиралась утром. — Я потираю друг о друга замерзшие в гловелеттах ладони. — Но я и не отказываюсь. Куда, ты думаешь, мы сейчас идём?

«Туда?» — коротко переспрашивает сестра и тревожно замолкает.

У меня и у самой внутри настоящий ураган противоречивых чувств. Если верить навигатору, то дом десять по улице Свиридова совсем недалеко от прокуратуры — всего одна остановка. Тот самый дом, у которого год назад рано утром обнаружили тело Арины. Но то, что в навигаторе казалось парой шагов, в действительности оказывается парой километров. Дважды я умудряюсь заблудиться и уткнуться в забор, загораживающий проход.

К моменту, когда, окончательно замерзнув, я оказываюсь у десятого дома, на улице окончательно темнеет, а пальцы, спрятанные в карманах от ветра, совсем отказываются шевелиться. Единственный работающий фонарь — у соседнего восьмого дома, поэтому осматривать окрестности в темноте бессмысленно. Но у меня и без этого имеется причина здесь находиться.

— Ираида Сигизмундовна, это следователь следственного комитета, я хотела бы с вами поговорить! — сообщаю я в домофон, стараясь перекричать шум поднявшегося к вечеру ветра.

Она впускает меня в квартиру без дополнительных уточнений и предъявления удостоверения. Странное, конечно, у свидетельницы имя, и сама она не менее странная, но мне плевать на странности, если она сумеет рассказать что-то, что сумеет пролить свет на разгадку убийства Ри.

— Так допрашивали меня уже, — удивляется женщина, отгоняя стаю корги.

Четыре абсолютно одинаковых пса высыпали в прихожую мне навстречу и крутятся вокруг, как спутники вокруг Юпитера, не давая ступить ни шагу. Свет в прихожей неяркий и Ираида вряд ли поймёт, что я один в один похожа на ту, чьё тело она обнаружила год назад.

— Так бывает, что дело возобновляют по вновь открывшимся обстоятельствам и продолжают расследовать, — объясняю я, стараясь не наступить ни на одного из любопытных псов. — Я уточню у вас некоторые детали, если вы не против?

— Значит, не нашли убийцу-то, — вздыхает Ираида Сигизмундовна.

— Найдём, — тихо произношу я, в который раз давая обещание не сколько ей, сколько самой себе. — Обязательно найдём.

— Я тогда предлагала вашему следователю зайти на чай, но он отказался. Сказал, собак боится и чай не любит. Но и моим пёсикам, скажу по секрету, он тоже не очень понравился.

Своей ленью Скворцов и меня иногда раздражает, так что в этом наши мнения со свидетельницей и её псами схожи. Ираида Сигизмундовна представляет меня каждому из них и о каждом долго рассказывает. Так я узнаю, что Атос — самый старший из четверки, Портос — шумный, Арамис — спокойный и склонный к меланхолии, а Д’Артаньян — храбрый, он первым залаял, обнаружив тело девушки в пожухлой траве.

«Я же говорила, что будет интересно», — хихикает Ри, но я не реагирую.

Иногда нужно вычерпать целый фонтан, чтобы найти на его дне блестящую монетку, поэтому я заинтересованно киваю и терпеливо жду. Поддерживаю беседу о лучшем собачьем корме. Любуюсь цветными адресниками для ошейников. Восхищаюсь питомником, откуда Ираида Сигизмундовна взяла своих собак-мушкетеров.

— А ведь именно Атос зарычал, когда услышал крик, но я значения не придала, — сетует она и продолжает тараторить: — Я-то думала, что он снова подцепил блох от соседского бульдога!

Но блохастый бульдог меня не интересует. Сознание уже зацепилось за нужное слово. Важное. Я едва удерживаю себя от того, чтобы не вскочить с кресла:

— Крик?!

— Да, — кивает собеседница. — Тихий, сдавленный. Следователь сказал, что в допросе этого лучше не указывать…

Чертов Скворцов. С этим лентяем я разберусь потом. Когда выясню, что именно он скрыл и почему.

— Просто крик? Или слова? — уточняю я, задержав дыхание.

Кажется, даже пушистые мушкетеры замерли в нетерпеливом ожидании. Ираида Сигизмундовна поджимает губы вертит на среднем пальце массивное старомодное кольцо.

— Я ведь тогда спросонья не поняла ничего, потом долго пыталась вспомнить этот крик. Крутила в голове. Девушка крикнула «не надо, Тим», но совсем негромко, как будто у неё сил не было.

Всё остальное я уже читала в Скворцовском допросе. Через несколько часов женщина вышла гулять и обнаружила тело. Вызвала полицию. Рассеянно попрощавшись с Ираидой Сигизмундовной и её собаками, я бреду по улице, решив вместо ожидания такси поймать попутку.

— Ри, получается, ты знала его? И назвала имя? — раз за разом спрашиваю я у сестры, но ответом мне становится тишина.

Начинаю догадываться о том, почему Захар решил не указывать крик в протоколе. В краевом управлении до сих пор гуляет байка о том, как следователи полгода исполняли поручение установить личность бездомной собаки, укусившей подростка. Это было бы смешно, если бы было шуткой, но это не шутка.

Скорее всего, руководство просто не дало бы приостановить дело об убийстве Арины без выяснения личности и допроса всех Тимофеев и Тимуров в городе. Загвоздка в том, что ни одного Тимофея или Тимура среди её знакомых не было.

Хотя, занявшись по папиной просьбе открытием нового отеля сети Меркурий, сестра редко посвящала меня в подробности, зная о том, что они мне неинтересны. В предшествующие её гибели месяцы я пропадала на работе, а Арина — в командировках. Возможно, у неё были новые знакомые с подходящим именем, но я просто о них не знала.

Её телефон после убийства так и не нашли, а детализация звонков не дала никакого результата. Можно было бы зайти в облачное хранилище и проверить мессенджеры, но пароль неожиданно оказался изменён.

— Ри, ответь, пожалуйста! — прошу я, но ответом в который раз становится молчание.

Поняв, что разговора не получится, я ловлю попутку. Тру друг о друга успевшие снова замерзнуть ладони. На вопросы водителя, пытающегося завязать со мной светскую беседу о холодной погоде, отвечаю невпопад. Потому что кручу в голове имена. Тимофей или Тимур.

Если этот Тим из системы, то список подозреваемых существенно сокращается. Проблема в том, что у Ри был совершенно иной круг общения и единственным знакомым ей правоохранителем была я, а с другими она просто не пересекалась.

Тимофей или Тимур. Может ли быть убийцей Тимофей Родионов? Как давно он работает в этом городе и мог бы быть знаком с Ариной? И если так, то какие у него мотивы для убийства? Моя сестра, как и сестра Юли Власовой была тем, у кого совершенно не было врагов — улыбчивой, тактичной и мягкой. Если и убивать кого-то из нас двоих, то точно не её. Это осознание каждый раз заводит мою логику в тупик.

Расплатившись с водителем, я вхожу в тёмный подъезд и поднимаюсь по ступенькам. Вместо того, чтобы идти к Семёнову, захожу к себе. Свечу фонариком и еще раз просматриваю детализацию последних звонков Арины. Ни одного человека, чьё имя можно было бы сократить до «Тим» там нет. После этого я закрываю дверь на ключ и выхожу на лестничную клетку, отчего-то не решаясь звонить в дверь своего соседа.

А что, если это не «Тим», а «Тин»? Константин. Он открывает дверь одновременно с тем, как я всё же подношу к кнопке звонка указательный палец.

Снова его силуэт почти полностью загораживает свет из дверного проёма, заставляя желтый луч лечь на разноцветную плитку лестничной клетки неровной полосой. Всё ещё обдумываю возможность сокращения Костиного имени до «Тин». Жду, что он будет ворчать, что не позвонила и вообще не ответила на сообщение. Молчу.

— Решила ночевать в подъезде, Мальвина? — невозмутимо любопытствует Семенов, отходя назад. — Ты что, дрожишь?

Может быть. Я успела замёрзнуть настолько, что внутренности покрылись хрупкой ледяной корочкой. А ещё сознание вибрирует тревогой оттого, что у меня есть имя убийцы, но это почти ни на шаг не приблизило меня к разгадке.

— Нет, — коротко отвечаю я, надеясь, что Костя примет это за ответ на оба вопроса, которые задал.

Утром мы неплохо поговорили, но сейчас у меня нет никакого желания откровенничать и раскрывать перед Семёновым душу. К счастью, он этого и не требует. И хотя между его бровей целых две вертикальных складки, голос спокойный:

— Тогда заходи, ужинать будем.

Ужин Семенов сегодня готовит сам. Я вхожу в прихожую без аппетита, но чувство голода моментально просыпается от аромата жареной картошки, заполнившего маленькую квартиру до самого потолка. Перед тем, как усесться за кухонный стол, я успеваю согреться в горячем душе, но внутри всё ещё тревожно.

В голове роятся сотни вопросов. Нет ли у него привычки сокращать собственное имя до трех последних букв? Не был ли он знаком с Ариной лично? Почему Савка, при отчестве Константинович, носит фамилию Князев и похож на заместителя прокурора больше, чем на собственного отца. Кусаю изнутри щеку, чтобы не дать вырваться ни одному.

Костя тоже хмурится, словно то, о чём думает он сам совершенно ему не нравится. Ему первому надоедает молчание:

— Ты ведь ищешь его сама. — Он говорит, не спрашивает, поэтому я киваю.

— Ищу.

— И как успехи?

Допускаю, что Семенов не вкладывал в вопрос сарказма, но всё равно злюсь. Не знаю даже, на кого больше: на себя за никчемность или на него, что только что меня в эту никчёмность носом ткнул, как нашкодившего кота. Приходится признаться.

— Пока никак. Но я только начала.

— Тогда почему отказываешься от помощи? Вдвоём у нас было бы куда больше шансов.

В Костиной тарелке уже ничего не осталось и, поленившись перекладывать добавку, он ставит на стол сковороду и принимается невозмутимо есть уже из неё. Аппетиту Семёнова можно позавидовать, но, наверное, с его габаритами иначе нельзя. Ловлю себя на неосознанном желании соревноваться с ним даже в таких мелочах, хотя с тем же успехом маленькая Тойота Приус могла бы соревноваться по потреблению бензина с грузовиком Урал. Это злит еще больше, но я сдерживаюсь:

— Не факт. Больше — не всегда лучше. Это как принцип Парето в экономике, где двадцать процентов сотрудников приносят восемьдесят процентов результата, а остальные — только отвлекают.

— Самая эффективная организационная форма при раскрытии и расследовании преступлений — это следственно оперативная группа, — с полным ртом возражает Семёнов, а прожевав добавляет: — Этому на первом курсе института учат. И тебе не хватает оперативника, Мальвина.

— Хватает, — не удержавшись, язвлю я. — Твои оперативники в полном моем распоряжении и ни один, кстати, не называет меня Мальвиной!

Картошка в моей тарелке тоже закончилась, но у меня за весь день крошки во рту не было. Да и вообще вот такой жареной картошки, красивой, горячей и золотистой, я давно не ела, поэтому передвигаю сковороду на середину и, раз уж Семёнов сам отступил от этикета, следую его примеру.

— Не называют, — кивает он. — Благодаря мне. И вообще я лучше любого них.

— Это ты так думаешь, — с саркастической усмешкой парирую я, нечаянно звякнув своей вилкой о его. — На самом деле ты просто самолюбивый и тщеславный позёр.

Костя недовольно щурится. Он явно не прочь ответить колкостью, но вместо этого набирает на вилку несколько картофелин и жуёт вместе с теми словами, которые мог бы произнести, но вынужден сдерживать:

— Зачем было так старательно навязывать мне чувство вины, чтобы потом упорно отказываться от помощи, Мальвина?

Стол достаточно длинный и с тех пор, как сковорода с ужином оказалась в его центре, каждому из нас пришлось привстать со стула и тянуться к середине. Я только сейчас понимаю, как близко мы из-за этого друг к другу. Только сейчас вижу, что его серо-голубые радужки потерялись, задушенные чернотой зрачков. Что аромат осени перебил запах еды. Что вот такой как сейчас, Костя вполне мог бы быть убийцей. Но это вызывает во мне отнюдь не страх, а совершенно другие чувства — ненужные и несвоевременные. Похожие на яркие блуждающие по телу огоньки, они пугают меня куда больше чем то, что Семёнов может оказаться тем самым «Тином».

— Мне не нужна твоя помощь! И вообще я тебе не доверяю!

— При этом, со мной живёшь, — напоминает он с полувопросительной интонацией.

— Одно другому не мешает! А тебе ничего не мешало раскрыть убийство Рины и без меня!

Этот разговор мне не нравится, и, отстранившись от Кости, я резко отодвигаю стул и выхожу из-за стола.

— Мне нужен доступ к делу, но у меня его нет, — признаётся он вслед, когда я уже шагаю прочь из кухни. — Ты ведь уже утащила его из архива, да?

Останавливаюсь неосознанно, но не оборачиваюсь, а Семёнов, без труда догадавшись, что оказался прав, продолжает:

— Утащила, конечно. Я на твоём месте сделал бы это в первый же день после перевода в отдел.

Довольный собственной проницательностью, Костя смеётся, а я всё же ухожу. Демонстративно хлопаю дверью спальни, жалея, что сковорода с картошкой осталась на кухонном столе.