Глава 12. Непрошенный сюрприз

Keeping Me Alive — Jonathan Roy

Для того, чтобы окончательно остыть, мне требуется целая ночь. К тому же, к утру возвращается Ри, сходу принявшись донимать меня этим своим «Костя же хочет помочь», «ты вообще живешь в его квартире» и «когда ты успела стать такой неблагодарной». Выглянув из спальни и по шуму воды определив, что мой сосед в ванной, отправляюсь на кухню.

«На месте Семёнова, после вчерашнего я начала бы тебя опасаться, — продолжает Ри. — А если бы он был убийцей, то давно придушил бы тебя за язвительность и постоянные обвинения!»

— Пусть только попробует! — заявляю я воинственно, хотя в глубине души и признаю правоту сестры.

Включаю духовку. Одно за другим разбиваю в глубокую тарелку пять яиц и энергично взбиваю вилкой, вымещая на них оставшийся со вчера боевой настрой. Сыплю соль, перец и отмериваю на глаз нужное количество молока.

«За эти пару дней с тобой Костя уже заслужил медаль за терпение, — отзывается Рина. — Ну, или хотя бы завтрак».

Не спорю. И даже завтрак вот, готовлю, но вынуждена признаться:

— Просто он меня раздражает, Ри! Ещё никогда в жизни я не встречала человека, который вот так бесил бы меня одним своим существованием! Эти подколки, ухмылочки и ехидство! Р-р-р-р!

Как назло, именно в этот момент предмет обсуждения заглядывает в кухню:

— Если на завтрак ты запланировала загрызть меня, то я лучше сразу поеду на работу, Мальвина, — бесстрашно заявляет он.

Волосы Семенова всё ещё влажные после душа, вода пропитала перекинутое за спиной полотенце. Он свеж и пахнет причудливым коктейлем из осени и геля для душа. Судя по всему, Костя отлично выспался, а не ворочался как я, полночи, размышляя о поисках убийцы. Ворчу в ответ, ставя форму с заготовкой в успевшую прогреться духовку:

— На завтрак я запланировала омлет, но, если боишься — поезжай в отдел, я тебя не задерживаю.

— Нет уж, дождусь несмотря на явный риск, — усмехается он и устраивается за столом, подперев ладонью гладко выбритый подбородок.

Семенов улыбается широко и довольно, но веселить его не входит в мои планы. Ухожу умываться, пользуясь тем, что ванная наконец освободилась. С детства у меня был свой санузел. Даже когда мы с Ринкой, решили жить самостоятельно и сняли одну на двоих квартиру в центре. В непродолжительный период совместной жизни с парнем из института я тоже не была ограничена в комфорте.

И вот теперь впервые вынуждена делить квартиру с кем-то, кто не родился со мной в один день, не воспринимается как часть меня самой и не находится со мной в отношениях. При этом и совсем чужим Семенов отчего-то не воспринимается тоже. Ощущения от этого новые и противоречивые. Он как Шуша, которая мешает спать по ночам, но всё же имеет определённую полезность.

Вернувшись на кухню, я обнаруживаю, что омлет в духовке уже поднялся и приобрел красивую золотистую корочку. Семенов поглядывает на него с интересом, вынимает поджаренный хлеб из электрогриля, миролюбиво интересуется:

— Кофе?

— Кофе, — я киваю, и Костя наливает в кружку свежесваренный кофе из турки, и без напоминаний добавляет в него мёд и молоко.

«М-м-м… — мурлычет Ри. — Это так мило, что он знает, что ты любишь».

Семенов просто внимательный. У него работа такая — быть внимательным. И всё же он оказался недостаточно внимательным, чтобы…

«Ой всё! — Сестра возмущенно фыркает. — Поешь сначала, потом поговорим».

Хмурясь, я достаю из духовки омлет, делю его на три части, одна из которых тут же отправляется в мою тарелку, а две — в Костину. Вчерашний опыт с одной сковородой на двоих научил меня тому, что его лучше не повторять. В тишине слышно, как Шуша грызёт кусочек поджаренного хлеба.

— Обалдеть, — коротко оценивает омлет Семёнов. Он даже глаза закрывает от удовольствия. — Как в детстве. Я лет двадцать назад такой ел, а сам бы никогда не приготовил.

Омлет действительно пышный и вкусный, но в общем-то вполне обычный. Наверное, у каждого есть какие-нибудь приправленные воспоминаниями блюда. Ешь их — и переносишься в прошлое, плохое или хорошее. Для меня детство — это форель в сливочно-шпинатном соусе и хрустящие бутерброды с клубничным джемом.

А кислый виноградный сок возвращает в ощущение безысходности и отчаяния. Ринка купила двухлитровую бутылку, сделала пару глотков и оставила в холодильнике перед тем, как уехать в ту роковую командировку. Несколько дней, что вечностью тянулись от новости о её смерти до похорон, я продержалась этом соке — ничего другого ни есть, ни пить не получалось. С тех пор, даже вид бело-фиолетовых бутылок на полках супермаркетов погружает в уныние. Под воздействием меланхолии от этих мыслей, я неожиданно признаюсь:

— Извини за вчера, Костя. Просто день выдался не из лучших.

— Ты умеешь извиняться, Мальвина? — он театрально давится омлетом, но потом, смеясь, продолжает: — Ещё и называть меня по имени, не произнося его как ругательство? Там сейчас на улице снег пойдёт, хоть его и не передавали.

Вилкой отломив от омлета кусочек, жую — вступать в саркастические перепалки совсем нет настроения. Отсмеявшись, собеседник снисходительно интересуется:

— Может расскажешь, что у тебя вчера такого ужасного стряслось, что я внезапно стал самовлюблённым кем-то там?

Уверена, каждое из моих оскорблений Костя помнит дословно, возможно даже где-то записывает. Просто таким способом уточняет, не передумала ли я с утра. А я, может и не передумала, но, отпив из кружки сладкий кофе с нежной молочной пенкой, решаю не обвинять, а, загибая пальцы, жаловаться:

— Деклешев ведет себя как скот и не признаёт вину. Князев не горит желанием поддерживать моё ходатайство об избрании заключения под стражу, а Ри…

Я успеваю загнуть мизинец и безымянный, а потом понять, что чуть было не сказала о том, что Ринка перед смертью назвала имя убийцы, но я всё равно понятия не имею кто это. Поэтому так и застываю с тремя оттопыренными пальцами, ожидая, что Семенов сейчас засмеёт меня и обесценит серьёзность моих проблем.

— Во сколько у тебя арест? — интересуется он, доедая второй кусок омлета.

— В одиннадцать.

Поверх кофейной кружки Костя бросает взгляд на часы, а потом с громким стуком ставит её на стол.

— Поехали, — решительно бросает он, поднимаясь из-за стола. — Посуду потом помоем.

— Куда?

До судебного заседания целых три часа, а сегодня воскресенье и я не собиралась в отдел так рано, но у Семенова, кажется, другие планы:

— На работу. По пути закину тебя, чтобы не мёрзла в этой своей летней куртке.

«Моей летней куртке», — поправляет Ри, но Костя, к счастью, её не слышит.

На то, чтобы сменить спортивные штаны и футболку на форменные брюки и рубашку ему требуется восемь минут. Ещё пять Семенов тратит на то, чтобы подгонять меня язвительными комментариями и через полчаса после завтрака я уже сижу в кабинете хмурая, не накрашенная и во вчерашнем свитере. Скворцова, естественно, ещё нет. Да и вообще никого нет — очевидно, ночью город спал спокойно и новых происшествий не случилось.

В том, чтобы работать в тишине и одиночестве есть своя прелесть — я спокойно готовлю для суда аргументы по делу Деклешева, разбираю стопку рапортов по материалам, печатаю постановления об отказе в возбуждении уголовных дел, там, где составы преступлений отсутствуют.

В пол-одиннадцатого спустившись к такси, еду в суд. Разглядываю в окно серый и сонный город. Дома с облупившейся штукатуркой. Холодные узкие улочки. Мутный туман, стелющийся над сырым асфальтом. Настроение, успевшее приподняться от сладкого кофе, снова опустилось до мрачного. Мысли звучат минорными нотами, и я морально готовлю себя к тому, что Деклешева могут отпустить.

Глеб Жеглов[1] говорил, что вор должен сидеть в тюрьме. Убийца тоже должен, но не всё так просто. Есть закон, который не даст упечь в изолятор невиновных, но тот же закон иногда и виновных туда же отправить не даёт. Я успокаиваю себя тем, что всё равно отправлю дело Деклешева в суд, даже без признания вины и очевидцев. Всё равно добьюсь для него справедливого наказания. Он не сбежит и не отвертится. И мой убийца — тоже.

В суд вхожу, приготовившись воевать одновременно с подозреваемым, прокурором и судьей. Как триста спартанцев, идущие в бой против огромной армии Ксеркса. До судебного заседания остаётся минут пять и с Князевым мы успеваем обменяться лишь короткими приветствиями. Он ведь в любом случае будет поддерживать ходатайство, просто не уверен, что судья его удовлетворит.

Но всё меняется, когда Деклешева вводят в зал.

— Алина Владимировна! — восклицает подозреваемый в двойном убийстве, пока приставы впускают его в клетку и с лязгом захлопывают решетчатую дверь. — Я всё признаю! Я даже явку с повинной вам напишу если надо! Хотите, прямо сейчас? Только листок дайте!

Он сейчас настолько не похож на того, кто вчера сидел в моём кабинете, вальяжно закинув ногу на ногу, что я даже опешиваю. Адвокат Деклешева теряет дар речи. От такого рвения писать явки поднимаются выше медные брови прокурора. Секретарь судебного заседания удивлённо моргает, но в этот момент в зал важно вплывает судья.

— Здравствуйте, участники, садитесь. — Взмахнув черной мантией он усаживается за длинный стол на возвышении и оглядывает присутствующих. Леонид под этим взглядом тушуется еще больше. — Рассматривается ходатайство следователя Малининой об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу…

Судья озвучивает суть и выясняет у Деклешева сведения о личности. Всё это время я, стиснув зубы и кулаки, надеюсь, что Леонид не ляпнет ничего о причинах перемен в своём настроении — я-то к этому времени успеваю разобраться в том, почему он так внезапно передумал, растерял нахальство и умение ругаться матом.

«А чего ты хотела? — недоумевает Ри. — Ты сама поделилась с Семеновым своими проблемами, а он их решил».

Вот только его решение может вылиться в новые проблемы для нас обоих. Деклешев и так сильно переигрывает:

— Ваш честь, мне нужно в следственный изолятор, потому что иначе я могу скрыться! И вообще, я воровать буду, работы-то у меня нет. И пить буду. А по-пьяни всякое бывает, эвона как с Ковылями нехорошо вышло! Так что вы уж следовательнице подпишите это её ходательство.

Говорит Леонид, а провалиться сквозь землю от испанского стыда хочется мне. Особенно, когда судья скептически интересуется:

— А с чего это вы вдруг передумали, Деклешев?

— Дык одумался, ваш честь! Осознал, как грится, тяжесть содеянного! Раскаялся. И вот! Теперь хочу нести наказание!

Звучит насколько гротескно, что можно было бы рассмеяться, но я не умею. Я уже осмотрела подозреваемого на предмет синяков и ссадин, но не обнаружив ничего из вышеперечисленного пришла к выводу, что они могут иметься на каких-нибудь скрытых одеждой местах.

— Подождите с наказанием, Деклешев, — ворчит судья. — Мы сейчас только ходатайство о мере пресечения рассматриваем, а не дело по существу.

— Ну дык рассмотрите уже, подпишите этой следовательнице, чего ей надо!

Судья всё же внимает его просьбам и когда после оглашения решения я выхожу из зала красная как помидор, надо мной без стеснения посмеивается не только прокурор, но и адвокат Деклешева.

— Что вы с моим подзащитным за ночь сделали, Алина Владимировна? Он ведь ещё вчера бил в пол копытом, что для него даже протоколы подписывать не по понятиям?

— Людям свойственно меняться, — многозначительно хмыкает Князев. — В том числе за одну ночь, если эта ночь — ночь в изоляторе. Алина, вас докинуть до отдела?

Я киваю, потому что не хочу ждать такси. Сегодня запрокурора куда любезнее вчерашнего. Очевидно, тоже рад, что для удовлетворения ходатайства ни мне, ни ему, почти не пришлось прилагать усилий. Догадывается ли Князев о причинах таких перемен — остаётся вопросом без ответа. Устроившись на пассажирском сиденье, я веду с ним светскую беседу, не решаясь задать ни один вопрос из тех, что интересны мне на самом деле: как вышло, что Савелия воспитывает он, а не Семенов и догадывается ли он о том, кто виновник перемен в поведении Деклешева.

— Почему вы решили перевестись к нам из краевого управления? — любопытствует спутник.

Князев смотрит прямо на дорогу перед собой и внешне кажется спокойным, но иногда на его губах проскальзывает легкая полуулыбка. Зампрокурора доброжелателен и спрашивает просто для того, чтобы поддержать разговор, поэтому мне не хочется снова лгать о причинах своего появления в этом городе. Предпочитаю сместить фокус с себя на него:

— Слышала, вы тоже перевелись в здешнюю глушь из Москвы полгода назад.

— Я здесь вырос и люблю этот город. — Елисей всё же улыбается по-настоящему. В этот момент на его щеках появляются ямочки, сделав черты лица неожиданно мягкими и очень привлекательными. — Не сумел окончательно обрубить корни малой родины. Поэтому и вернулся.

Он выдаёт честный ответ, хоть и уклончивый, но я не могу себе позволить даже такого. Пожимаю плечами:

— А я выросла в большом городе, но для разнообразия решила пожить в маленьком.

— И он вам не нравится, — не спрашивает, а констатирует он.

— С чего вы взяли?

— Это слишком заметно. По взгляду, по жестам, по поведению. Вы ведете себя как шахматист, который взвешивает каждый шаг, опасается ловушек и пытается предугадать ходы противника. Кто ваш противник, Алина?

От точности определения я на мгновение теряюсь, но быстро беру себя в руки. Растягиваю губы в кривой усмешке:

— Это результат профдеформации. Ежедневно общаясь с такими как Деклешев, волей-неволей станешь ко всем относиться настороженно.

Заспрокурора кивает — верит, или просто делает вид. Он паркует машину у следственного отдела, а когда я, поблагодарив его, выхожу, Князев, не прекращая улыбаться, интересуется:

— Вы сами попросили Костю о сегодняшнем или это его личная инициатива?

Всё это время, Елисей, как и я, сдерживал себя, чтобы задать один не вмещавшийся в рамки светской беседы вопрос. И теперь я злюсь не только на Семенова, но и на то, что Князев свой вопрос задал, а я свои — так и не решилась.

— Оказывается, он умеет быть излишне инициативен, особенно когда не надо, — ворчу я, решив для разнообразия на этот раз быть честной.

Захлопнув дверцу машины Князева, я решительно шагаю в отдел, представляя, как при встрече задушу Семенова его форменным галстуком.

[1] Глеб Жеглов — персонаж их фильма С.Говорухина «Место встречи изменить нельзя» (1979)