Глава 13. Полная коллекция

Next In Line — Brand X Music

— «Смотри, какой у неё костюм красивый, — ахает Ри, едва мы подходим к моему кабинету. — Интересно это Пинко?»

Меня больше интересует не сам костюм, а женщина, на которой он надет — ухоженная брюнетка лет двадцати пяти — тридцати. Отметив моё появление, она демонстративно смотрит на часы и недовольно интересуется:

— Зачем планировать допрос на то время, в которое вы отсутствуете в отделе?

Незнакомка рассматривает меня так же пристально, как и я её — спускается взглядом от бирюзово-голубых волос до розовых кед и возвращается обратно.

— Не припомню, чтобы вызывала вас на допрос, — хмуро отвечаю я.

— Вы вызывали свидетеля Мартыненко, а я — его адвокат.

Мы с ней определенно не нравимся друг другу с первого взгляда. Адвокатесса недовольна тем, что прождала здесь лишние десять минут, а я — терпеть не могу таких как она — королев местного разлива. Кем бы она ни была, меня не удивить ни тщеславием, ни осанкой или брендовым костюмом. Даже в кедах, джинсах и вчерашнем свитере я остаюсь дочерью Владимира Малинина.

Мартыненко мнётся за спиной своей агрессивно настроенной защитницы. Я даже не сразу замечаю его — худого, бледного, с обесцвеченными волосами, уложенными в модную среди нынешних денди прическу. Парень погибшей Саши Власовой похож на подростка, хотя и достиг уже того возраста, когда мог бы называться мужчиной. То, что свидетель явился на допрос не один, говорит в пользу моей теории о том, что он желает что-то скрыть.

— Ну проходите тогда, — открыв дверь кабинета, я впускаю посетителей войти первыми. — Присаживайтесь, сейчас начнём.

Не люблю начинать допрос экспромтом, но сейчас нет выбора. Приходится убрать из головы грандиозные планы убийства Семенова, пообещав себе вернуться к ним позже, и переключиться на насущные проблемы — вредную адвокатессу в розовом костюме и её одуванчика-подопечного.

— Ордер возьмите, — холодно бросает женщина, когда я сажусь в кресло за рабочим столом и включаю компьютер.

Взяв в руки лист с печатью, вчитываюсь в мелкие буквы, чтобы узнать имя своей процессуальной оппонентки.

«Ну вот, — констатирует Ри. — Для полной коллекции из всех Князевых тебе только её и не хватало».

Действительно. Эта фурия в розовом костюме — Князева Аниса Александровна — мать не по годам умного Савелия и жена Елисея с милыми ямочками на щеках. И Костина бывшая. Паззл сложился.

«Как-то я плохо представляю Семёнова с ней, — задумчиво звучит в голове. — Они совершенно друг другу не подходят».

Теоретически мне на их Санта-Барбару должно быть наплевать, но почему-то внутри просыпается шипучее любопытство. Воображение против воли рисует рядом с Анисой Костю — как обычно, насмешливого и несерьёзного. Фурия поправляет ему галстук и тянется за поцелуем, а он с улыбкой наклоняется к ней, и… на этом фантазия почему-то даёт сбой. Может Ри права и они действительно друг другу не подходят?

«Интересней другое: ты могла представить рядом с ней и Князева, но представила Семёнова, — хихикает сестра. — Почему?»

Потому что Ри сама это предложила, почему же еще? Вместо того, чтобы отвечать, выясняю анкетные данные Мартыненко: возраст, место жительства, регистрации и работы, отношение к воинской обязанности и начилие судимостей. Строгим тоном предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний. Алексей отвечает односложными и отрывистыми фразами. Переживает. Не горюет об убитой возлюбленной, а беспокоится о себе.

— Когда вы в последний раз видели Александру? — спрашиваю я, выяснив у Мартыненко общие сведения о его жизни.

— За день до того, как она пропала. — Он ёрзает на стуле так, как-будто тот внезапно стал неудобным.

На самом деле он был неудобным всегда. Все стулья для посетителей такие — черные, с вытертыми и промятыми сиденьями. Иногда даже кажется, что отдел материально-технического обеспечения специально закупает мебель с тем рассчётом, чтобы и следователям и тем, с кем им приходится работать, было одинаково некомфортно.

— При каких обстоятельствах? — уточняю я, почуяв верный след. — О чём вы говорили? Не происходило ли между вами в этот день ссор или споров?

Алексей неуверенно оглядывается на Князеву, а она тут же заявляет:

— Мой клиент не будет отвечать на эти вопросы и воспользуется правом, предусмотренным пятьдесят первой статьёй Конституции.

— Не желаете свидетельствовать против себя, значит? — медленно произношу я. — Могу расценивать это как косвенное признание вины?

— Вину придется доказать, а любое сомнение закон всегда будет трактовать в нашу пользу, — скрестив руки на груди, недобро усмехается адвокатесса.

— Есть такая примета: «пятьдесят первая — это будущая девяносто первая[1]», — отвечаю я кривоватой ухмылкой.

Мартыненко становится настолько неудобно сидеть на стуле, что он даже ладони на сиденье кладёт и садится уже на них. Аниса свирепо щурится. Её губы вытягиваются в тонкую линию, а ручка, которую адвокатесса до этого задумчиво вертела в пальцах, кажется, только что хрустнула — слишком громко в установившейся тишине.

— Не нужно запугивать моего клиента, — тихо и угрожающе произносит Князева, нависая над моим столом.

Определенно, она готова объявить мне войну. И дело, наверное, даже не в Мартыненко. Он — лишь повод. Ей просто не нравлюсь конкретно я, и это, кажется, взаимно.

«Ли, еще ты адвокатам глаза не выцарапывала!» — пытается пристыдить меня сестра.

Адвокатам, может и не выцарапывала, но в отличие от Ри, я всегда была боевой, иногда даже чересчур. Поэтому, не тушуясь, тоже резко встаю из-за стола, готовясь, в случае необходимости, продемонстрировать какой-нибудь приём. Мы застываем, недовольно хмурясь и сверкая глазами, но отвлекаемся на скрип кабинетной двери.

Семенов оценивает происходящее за секунду, а удивление на его лице быстро сменяется ухмылкой. Такой нахальной, что я тут же вспоминаю о намерениях при встрече его придушить.

— Не знаю даже, на кого из вас я бы поставил, — заявляет Костя, переводя взгляд с меня на Анису и обратно. Это немного разряжает напряженную атмосферу. А потом, посерьёзнев, сообщает о цели визита: — Я тебе рапорты привёз.

Это нисколько его не оправдывает и отчеты о выполнении моих поручений могли подождать до понедельника. А раз Костя приехал сам, да ещё и прямо сейчас — значит ему что-то нужно. Он решает не томить слишком долго:

— Как дела у Деклешева?

— Можешь ещё раз зайти к нему в изолятор и спросить лично, — отзываюсь я, сдерживая раздражение. — Но больше, пожалуйста, так не делай.

Не будь здесь агрессивной адвокатессы и готового вот-вот свалиться в обморок Мартыненко, я сформулировала бы свой ответ в совершенно иных выражениях, но в присутствии посторонних приходится тщательно подбирать слова. Мне приходится, но Костя утруждаться не собирается:

— Ты так говоришь, пока тебе не нужно закрыть ещё кого-нибудь. — Он невозмутимо кладёт стопку рапортов на край моего стола и добавляет, кивнув на Мартыненко: — Вот этот, например, нормальные показания даёт?

— Не смей подходить к моим клиентам на расстояние ближе пяти метров, Семенов! — рычит Князева, направив всю свою агрессию на него.

— А то что, Колобок? — невозмутимо смеётся Костя, но на всякий случай делает пару шагов назад, отходя на безопасное расстояние.

«Колобок, а-ха-ха-ха-ха, — разражается неудержимым хохотом Ри, — Вот эта вот барышня с невидимой короной на голове — Колобок! Тебе, Ли, оказывается, с прозвищем еще повезло».

Но мне в отличие от сестры не смешно. Мне любопытно наблюдать за тем, как Князева злится на Семёнова, но сделать ему хоть что-то, кажется не в силах:

— Придумаю что-нибудь, не сомневайся, — уклончиво отвечает Аниса, а уровень угрозы в её тоне снижается.

— Жду с нетерпением, — усмехается он, и прежде, чем исчезнуть из кабинета, бросает мне: — Позвони, как освободишься, Мальвина. Есть разговор.

Дверь за ним с щелчком захлопывается. Пока его шаги затихают в коридоре, Князева разглядывает меня так, словно увидела заново. Приходится признать, что Костя своим неожиданным появлением совершенно сбил нам обеим настрой выцарапывать друг другу глаза. Даже ругаться с прежним энтузиазмом уже не получится:

— Значит, не будете давать показания? — откашлявшись, уточняю я.

— Значит, не будем. — Аниса спокойно кивает, но тут же снова хмурится. — А пользоваться помощью Семенова, чтобы оказывать на моего свидетеля давление, не советую.

— Я и не планировала. — Допечатав сказанное в протокол, вывожу его на принтер и передаю Князевой. — Но я всё равно добьюсь правды, так или иначе.

— Пожалуйста, — хмыкает она, читает распечатанный бланк и указывает Мартыненко где его подписать.

Поставив синие закорючки в нужных местах, Алексей сбегает из кабинета первым, радуясь, что покидает его самостоятельно и без наручников. Князева же, прежде чем выйти, снова задерживает на мне взгляд.

— Мальвина, значит. И как я сразу не догадалась? — усмехается она и, шагая к выходу, продолжает: — У меня с тобой странные ассоциации: крыса, печенье и гнилой труп.

После этого Князева, не прощаясь уходит, а я постукиваю пальцами по столу в такт цоканью её каблуков по напольной плитке. Оказывается, несмотря на всю свою важность и мудрость, Савелий совершенно не умеет хранить секреты. Жаль, что у Светочки сегодня выходной — было бы неплохо навести об Анисе справки. Можно, конечно, и у Семенова спросить, но отчего-то не хочется.

«А зря, — хихикает Ри. — Костя рассказал бы тебе почему она Колобок. И вообще, он просил позвонить ему, когда освободишься».

Перебираю рапорты, которые он привёз. Явка с повинной по одному из темных материалов. Объяснения и контакты свидетелей, указывающих на Деклешева. Но по убийству Саши Власовой — ничего. Видеозаписи с камер наблюдения будут предоставлены позже. Установить очевидцев не представилось возможным. Проверка баз данных ранее судимых лиц результатов не дала.

Развозить документы следователям точно не входит в обязанности начальника отдела по тяжким. Но если уж на то пошло, руководителям вообще не пристало заниматься тем, чем обычно занимается Семенов. Им больше подходит с важным видом сидеть в кабинете и, собственно, руководить. Но я успела заметить, что Костя не такой. Он делает то, что интуитивно считает нужным, не собираясь оправдывать чьих-то ожиданий.

Отложив стопку бумаг подальше, ворчу:

— Не стану я ему звонить. И вообще, я ещё не освободилась.

Вопреки сказанному, убираю дела и материалы в сейф и, закрыв его на ключ, накидываю на плечи куртку. В кабинет вваливается Скворцов.

— Привет, Малина. — В руке соседа по кабинету неизменный кофе, а в покрасневших глазах — недосып, несмотря на послеобеденное время. — Куда это ты?

— Кто раньше пришел, тот раньше ушел, — развожу руками я и вызываю такси.

— Интересная интерпретация поговорки «раньше сядешь — раньше выйдешь», — Захар широко зевает, громко отхлебывает из стакана и бредёт к столу, а я, попрощавшись, спускаюсь вниз и мнусь на крыльце в ожидании такси.

Пасмурная и унылая погода вызывает желание поехать домой, завернуться в одеяло и впасть в зимнюю спячку, как медведи, до самой весны. Низкое серое небо цепляет крыши домов. Ветер, уставший гонять по асфальту обрывки пожухлых листьев, затаился и притих, а город напоминает сцены постапокалиптических фильмов.

— Свиридова десять, — голос неожиданно садится, когда я объявляю таксисту нужный адрес.

В прошлый раз я была там в темноте. Не рассмотрела двор. Не сумела воспроизвести в голове картинку того, что происходило у дома год назад. Не почувствовала чего-то особенного. Того, что точно должна была почувствовать, оказавшись на месте убийства Ри.

«Чувствовать она собралась, — хихикает Арина. — Тоже мне, нашлась ясновидящая».

Не ясновидящая. Но с голосом в голове. Для чего-то же он нужен, если не помочь в поисках убийцы? Но сестра коротко отвечает:

«Не для этого».

Раньше она была другой — мягче и проще. Папа в детстве различал нас по родинке на шее — у Рины она была с рождения, а у меня — нет. Когда волосы доросли до плеч, скрыв то самое место на выступающем шейном позвонке, нас стало легко отличить по характеру. Но теперь мы с Ариной будто смешались и не разобрать где её черты, а где мои.

Мы уравновешивали друг-друга. Её улыбка — мои вечно нахмуренные брови. Её деликатность и такт — мою привычку называть вещи своими именами. Её ласковость и доброжелательность — мой цинизм. Это была очень хрупкая гармония, а с тех пор, как Рины не стало, уравновешивать меня больше некому. Поэтому я теперь такая — неуравновешенная.

Отпустив таксиста, я стою у кирпичной пятиэтажки. Дышу морозным воздухом. Долго брожу вокруг дома. Сопоставляю картинку перед глазами со снимками фототаблицы. Прошел год, но, кажется, здесь совсем ничего не изменилось. Маленькие города вроде этого живут в собственном черепашьем ритме. Пытаясь попасть ему в такт, я замедляю участившееся дыхание. Останавливаюсь. Разглядываю вырывающийся изо рта при каждом выдохе пар.

— Это ведь было здесь, Ри? — спрашиваю я, касаясь ладонью груди, со спрятанным под курткой и свитером парным кулоном.

В ответ получаю тихое и неохотное:

«Здесь».

Казалось, что всё внутри меня уже разрушено. Но сейчас, стоя на том самом месте, где Рина год назад сделала последний вдох, я ощущаю себя внутри цунами. Мир снова накренился, а в груди дребезжит и грохочет, как в посудной лавке при пятибалльном землетрясении.

— Что ты видела, Ри? Что чувствовала? Как вообще оказалась здесь? — шепчу я, но саму себя не слышу.

Сестра, кажется, тоже меня не слышит, потому что ответом мне становится тишина. Лишь невидимые часы снова тикают громко-громко, заглушая мысли.

Главная проблема расследований в том, что о по-настоящему важных деталях, знает лишь один человек — тот, кто совершил преступление. Следователю же приходится постоянно тасовать известные обстоятельства, как колоду карт, понятия не имея, какие комбинации выигрышные. В некоторых случаях выясняется, что выигрышных среди них нет. Или, что колода была не для покера, а для дурака. Надеюсь, что мой случай не такой.

Это обычный двор. Потрескавшийся асфальт, покосившиеся скамейки у подъездов, острые ветки голых деревьев, пронизывают низкие тёмные облака. Ничего примечательного. Таких дворов в этом городе сотни. Но почему тогда машина Рины осталась у Меркурия, а сама она оказалась здесь?

Сосредоточиться сложно. В голове шумит. Воспроизведя в голове снимки из фототаблицы, я опускаюсь на ворох шуршащих листьев и ложусь на спину. Отодвигаю в сторону мысли о собаках-мушкетерах и о том, сколько раз они здесь всё пометили.

— Что ты видела? — одними губами повторяю я, разглядывая серое небо, оранжевую кирпичную стену и ветви деревьев.

Рина долго молчит, а я лежу, не шевелясь. Вдыхаю запах земли и листьев — древесный и сладковатый. Вдалеке гудят машины. Приглушенно звучит телевизор из приоткрытого окна. Людей рядом нет, но даже если бы были — мне всё равно, кто и что подумает. После того, как убийца будет найден, я никогда больше сюда не вернусь.

«Было тихо, — неожиданно сообщает мне Рина. — Пар от земли превращался в туман. На небе оставались последние звёзды».

Она, как и Саша Власова, погибла на рассвете. Я задерживаю дыхание, надеясь, что сестра расскажет что-то ещё. Укажет на какую-нибудь по-настоящему значимую деталь или даже убийцу, но она лишь тихо добавляет:

«И черный капюшон».

Воображение уже рисует, как убийца склоняется над телом умирающей девушки. На нем черная куртка или толстовка. Наверняка, он надел капюшон, чтобы остаться незамеченным. Прикрываю веки, чтобы картинка стала чётче и яснее. Словно из этого образа получится разобрать черты лица или особые приметы, но видение рассеивает короткая фраза:

— Не там лежишь, Мальвина.

[1] Статья 91 Уголовно-процессуального кодекса РФ регулирует процесс задержания подозреваемых.