Глава 14. Пятая попытка

What a Wonderful World — Chase Holfelder

Семенов возвышается надо мной, сочась ехидством. Мелкие снежинки, успевшие посыпаться с неба, оседают на тёмно-синей форменной куртке и почти сразу тают.

— Где хочу, там и лежу, — огрызаюсь я, недовольная его появлением.

Костя ведь снова сбил меня с толку и не даёт сосредоточиться. К коктейлю из дребезжания и тиканья внутри добавляется злость.

— Действительно, — констатирует он, с тоской оглядывает чистую форму и, присев для начала на корточки, осторожно ложится рядом, сбив с толку еще больше.

Ведь одно дело, когда на земле лежу я — неуравновешенная, и совершенно другое, когда рядом со мной лежит Семёнов, при его-то возрасте, росте, руководящей должности и звании! К тому же, я лежу для дела, а он — просто так — за компанию! И если решу его выгонять, Костя точно останется здесь, как минимум мне назло. Недовольно закатываю глаза:

— Ну и зачем это?

— Как зачем? — притворно удивляется он. — Ты вчера сказала, что мне не доверяешь, а совместное лежание очень сближает, тебе не кажется?

При всём несоответствии окружающей обстановке, Семёнов чувствует себя абсолютно невозмутимо. Так, словно валяться на усыпанных листьями газонах городских дворов — одно из его хобби. Костя закидывает руку за голову для удобства, вторая рядом с моей — тепло от неё ощущается даже без прикосновений.

— Как ты нашел меня? — фыркаю я вместо того, чтобы указывать ему на неподобающее поведение.

— Ты была бы не ты, Мальвина, если бы после кражи дела из архива не отправилась на осмотр места происшествия.

Для Семенова всё это — очередной стендап. Никакой серьёзности. В копилку поводов злиться на него добавляется ещё один. И, будто этого мало, вышедшая из подъезда пожилая пара умиляется, приняв нас за влюблённых.

— Ты не просто не помогаешь, ты мешаешь, Семёнов! — взрываюсь я, наконец. — Мне с самого утра тебя придушить хочется, а ты весь день только и занимаешься тем, что старательно меня бесишь!

— Только с утра? А вчера вечером тогда что было? — Он усмехается и, с шуршанием перевернувшись, опирается на локоть. Снег превратился из мелкой крупы в белые хлопья, оседающие на волосах и тающие на коже. Костя смотрит мне в глаза, но вместо того, чтобы увидеть наконец, насколько я зла, замечает другое: — Нет, совместное лежание нам не помогает, Мальвина. К тому же ты замерзла.

Он поднимается с земли и подаёт руку, которую я демонстративно игнорирую. В присутствии Семенова лежать здесь всё равно бессмысленно. Приходится подняться и, не переставая злиться, оттряхивать с куртки налипшие листья.

— Тебе уже ничего не поможет! — ворчу я, совершенно не ощущая холода.

Листья раскрошились и впились в ткань мелкими обломками. Пытаться избавиться от них — занятие неблагодарное и практически безнадежное.

— Это всего лишь третья попытка, Мальвина. — На Костиной куртке листьев, как назло, почти нет. Он старается казаться серьёзным, но получается плохо — дрожащие уголки губ выдают его с потрохами.

Мои губы тоже подрагивают, но совсем по другой причине — обидно до такой степени, что я бы сейчас расплакалась, если бы могла. Третья попытка. И сколько их еще будет? Чем больше я пытаюсь отгородиться от Костиной помощи, тем сильнее он на ней настаивает. Но то, что для Семенова — повод для шуток, для меня — смысл жизни. Бросаю, отворачиваясь:

— Это не соревнование.

Жду, что Костя потащится следом, но его шагов не слышно, а когда я решаюсь обернуться он уже идёт к припаркованной у обочины Камри. Теоретически можно продолжить прерванный появлением Семенова осмотр, но землетрясение внутри усилилось с пяти до восьми баллов и вместо того, чтобы мыслить трезво и хладнокровно, я сжимаю кулаки и кусаю губы. Сейчас бы поговорить с Ариной, но сестра и так сегодня рассказала о важной улике и вряд ли появится скоро. Поэтому я еще раз медленно обхожу вокруг дома, оставляя на свежем снегу следы, добираюсь до придомового магазина, где продавщица в ответ на вопрос о том, нет ли у них постоянных покупателей в капюшонах, качает головой.

Снегопад усилился. В опускающихся сумерках он перекрашивает коричневый, серый и чёрный пейзаж в однообразно-белый, а мутное солнце, зависшее у горизонта, добавляет снежинкам мягкого сияния. В такую погоду приятно сидеть дома, завернувшись в плед, и я собираюсь уже вызвать такси, чтобы следовать этому плану, но Камри Семёнова всё ещё на прежнем месте — занесенная снежинками поблёскивает под светом единственного на всю улицу фонаря. Если Костя ждёт меня, лучше поехать вместе.

Но мотор машины заглушен, а водителя за рулём нет. В приложении такси тоже ни одной свободной машины поблизости — змейка уведомления о поиске водителя кружится, пытаясь дотянуться до собственного хвоста. Сенсорный дисплей перестает реагировать на замерзшие в тонких кожаных гловелеттах пальцы, а карманы совершенно не греют. Скрип туфель по свежему снегу уведомляет о приближении к машине Семёнова:

— Успела соскучиться настолько, чтобы перестать злиться? — интересуется он с улыбкой.

— Не настолько. — Приходится подышать на руки, чтобы немного согреться.

— Мне погулять ещё? — Костя поднимает светлые брови.

На его щеках румянец — всё время моего отсутствия Семенов тоже где-то бродил. В тёплом форменном пуховике он мог бы гулять ещё, в отличие от меня. Поэтому я быстро сдаюсь:

— Нет. — Качнув головой, добавляю примирительно: — Поехали домой.

Предложение звучит двусмысленно, словно у нас с Костей есть один общий дом на двоих. Так было с Ариной. Хотя, с ней у нас на двоих было всё. Всегда. А теперь остался лишь один на двоих убийца. Воспоминание о сестре болезненно колет под ребрами и снова сбивает дыхание.

— Подожди, Мальвина. — Семенов протягивает бумажный пакет. — Это тебе.

Подарок я беру по инерции, а заглядываю внутрь — уже из любопытства. Хорошо, что мы под единственным фонарём и можно легко рассмотреть внутри что-то пушистое и мягкое. Первыми я достаю варежки — мну замерзшими пальцами тонкую шерсть и рассматриваю выпуклый узор-косичку на тыльной стороне, пока Костя с такой же внимательностью рассматривает меня.

— Теплее? — интересуется он, когда я всовываю в варежки отказывающиеся шевелиться пальцы.

Нужно что-то ответить, но я почему-то молчу. Нам с Ринкой редко дарили подарки. Это было логично — папа покупал желаемое без повода, а друзья и знакомые справедливо считали глупым дарить что-то девочкам, у которых и так всё есть. Поэтому мы дарили друг другу подарки сами. Иногда глупые безделушки, иногда — украшения или одежду. Суть была не в цене, а в том, чтобы угадать — понравится вещь сестре или нет.

«И они нравились, — шепчет голос Ри. — Всегда. Потому что в том, что кто-то выбирал вещь для тебя, думал о тебе и хотел порадовать, есть что-то волшебное».

Это не тот случай. Варежки мне нравятся, но я не обольщаюсь. Во-первых, знай Костя о том, что в моём гараже стоит два внедорожника премиум класса, на счетах лежат суммы с множеством нулей, а квартира в пентхаусе элитной многоэтажки может покрыть стоимость всего его дома, он никогда бы ничего мне не подарил. А во-вторых:

— Это четвертая попытка? — прищурившись, любопытствую я, отвечая вопросом на его вопрос.

— Она самая. — Костя с довольным видом кивает и поскольку мои руки всё ещё в варежках, он сам достаёт из пакета пушистую шапку и осторожно одевает на мою голову. — Кажется, она лучше первых трёх?

Определенно, лучше. Шапка мягкая, теплая и совсем не колется. Она легкая настолько, что даже волосы не примнёт. Но Семенов не столько хотел меня порадовать, сколько всё ещё зачем-то рвётся в напарники. Неважно, в чём причина: в вине, которую, по его словам, я ему навязала или в искреннем желании найти справедливость.

«И всё же, он мог просто рассказать обо всём Крылову, — напоминает Ри. — Тогда дело Власовой забрали бы у тебя в тот же день, объединили с моим и отдали другому следователю. Он принял бы помощь Кости с огромным удовольствием и не переставал бы его благодарить».

Приходится признать правоту сестры и, скривив губы в усмешке, ответить:

— Немного.

Приняв это за согласие, Семенов достаёт из пакета шарф. Такой же — пушистый, узорчатый и мягкий. Такой же серо-голубой, как его глаза. Но прежде, чем он успевает накинуть его петлей на мою шею, я успеваю выпалить:

— Сначала скажи, что убийца — не ты!

Костя театрально вздыхает:

— Кажется я опоздал с подарком, и ты успела отморозить себе мозг, Мальвина.

— Я серьёзно! — уперев руки в новых варежках в бока, решительно расставляю точки над ё: — Ты сам сказал, что убийца вероятнее всего из системы. А его имя может сокращаться до «Тим» или «Тин»!

На его волосах и нахмуренных бровях снежинки не тают, а в серо-голубых глазах, кажется, только что сверкнул лёд:

— Ты всерьёз решила, что я позволил бы кому-то так извратить моё имя? Да как тебе вообще это в голову пришло?

— Про тебя говорят, что ты можешь раскрыть любое дело, и ты действительно раскрываешь. Почти все, кроме этого. Может потому, что ты в этом не заинтересован? А ещё — ты единственный, кто запомнил Рину и узнал меня! Не можешь же ты все свои дела помнить!

Костя закусывает край нижней губы — сдерживается, чтобы не выругаться. Но потом всё же тихо произносит:

— Я помню только нераскрытые. Поэтому запомнил твоё. Думаешь, я сам себя этим не грызу? Ещё и ты всё время крутишься рядом и ни секунды не можешь выдержать без обвинений!

Семенов растягивает шарф в руках так, словно и правда готов им меня задушить. Замираю в ожидании. Темнеет и свет фонаря бьет в лицо. Даже если убийца всё-таки Костя, я его не боюсь. Просто хочу, наконец, определенности. Он вешает шарф на мою шею, но вместо того, чтобы обмотать вокруг, притягивает ближе к себе и наклоняется к лицу.

Короткий выдох в губы и следующий за ним поцелуй получаются такими неожиданными и порывистыми, что я замираю мышью, пойманной в мышеловку. Он не настаивает, гладит своими губами мои, позволяет оттолкнуть. Замешательство сковывает мышцы, землетрясение в груди набирает еще один балл, добравшись до девяти, а невидимые часы тикают быстро и громко, словно внутри вот-вот сдетонирует взрывчатка. Кажется, Ри говорит что-то, но я не слышу — стою оглушенная и растерянная.

Вместо того, чтобы оттолкнуть его, я прикрываю веки и лениво пытаюсь вспомнить, когда в последний раз целовалась? Лет пять назад? Или шесть? То, что было с Олегом — чистая механика без поцелуев и нежностей, а всё, что было до этого — стёрлось. Время зашлифовало воспоминания, как вода шлифует речные камни, и оставило лишь смутные ничего не значащие обрывки.

Не получив от сознания никаких вразумительных команд, тело реагирует само — податливо раскрывает губы и обхватывает укутанными в теплые варежки ладонями плечи Семенова — ищет устойчивую опору. Поцелуй становится глубже и требовательней. Сердце бьёт в грудной клетке почти до боли. Землетрясение внутри, добрав еще пару баллов, внезапно затихает, а потом замедляются невидимые часы. Остается тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием.

Лёгкие до краев заполнены ароматом поздней осени, таким пьянящим, что кружит лишенную мыслей голову. Меня целовали когда-то, но ещё никогда не целовали так, как это делает он. Так нежно и сладко. Так горячо. И ещё никогда поцелуй не ощущался таким правильным, заставляющим трепетать что-то внутри.

Одновременно с этим в груди зарождается совершенно контрастное ощущение опасности и тревоги. Нехорошее предчувствие с кислым привкусом виноградного сока, оставленного Ринкой в холодильнике перед командировкой.

Оно отрезвляет и придаёт сил для того, чтобы, упереться ладонями в грудь Кости и оттолкнуть его. Мысленно сосчитав до трёх, даю себе прийти в чувство. Открываю глаза и смело встречаюсь с его взглядом — непривычно тёмным и серьёзным. Мы молчим ещё несколько секунд. Кажется, Семенов тоже считает до трёх. Или больше. Но вскоре на губах, которые только что меня целовали, расплывается привычно-самодовольная усмешка:

— Как тебе пятая попытка, Мальвина?

Смотрю, как его лицо блестит от талого снега. Светочка сказала, что Костя меняет пассий чаще, чем галстуки. Для меня этот неожиданный поцелуй — исключительный, для него — очередной из череды таких же. Может отсюда моя тревога? Стоило оттолкнуть его раньше. Панику сменяют неловкость и смущение, которые вот-вот разольют по щекам румянец.

— Отвратительно, — заявляю я, решительно отбирая у Семенова края шарфа и обматываю их вокруг шеи. — Больше так не делай.

Если бы я умела улыбаться, это можно было бы принять за шутку, но на моих губах лишь кривоватая, ничего не значащая усмешка. Костя удивленно поднимает брови:

— Серьезно? Может не распробовала?

Он ведь не дурак, чтобы не понять, что мою реакцию можно назвать как угодно, но не протестом и наклоняется за продолжением, но я снова упираюсь ладонями в его грудь и толкаю сильнее.

— Нет уж, определенно распробовала. И если предпримешь шестую попытку, я отработаю на тебе какой-нибудь приём. Прямо здесь.

Костя смеётся — не верит, но не станет давить:

— Но ты хотя бы понимаешь, что я не убийца? Ты же позволила мне… завязать шарф?

Он тоже об этом подумал. Не мог не подумать. Но то, что убийца не выходит не только из моей головы, но и из его, мне нравится.

— Потому что он душил жертв не шарфом. «Жестче шарфа, но мягче галстука» — так Коля-судмедэксперт сказал.

— Значит всё-таки доверяешь? — недоверчиво уточняет Семёнов.

— Значит, позволяю помочь. Но до сих пор не уверена, что от этого будет какая-нибудь польза.

Несмотря на мрачный вид, мне хорошо и тепло. Варежки греют пальцы, шапка — уши, а новый шарф — шею. Что-то ещё греет внутри, но этому сложно дать определение. Костя смеётся, не воспринимая моё ворчание всерьез. И неловкость исчезает.