Глава 16. Последнее сообщение

This Is My Empire — Linda Roan

— Проводка успела просохнуть, и электрик может начать работу, — сообщает Костя с утра.

Из-за пасмурной и снежной погоды мы оба проспали и теперь одновременно носимся по квартире, собираясь на работу, и пытаемся позавтракать наскоро приготовленными бутербродами.

— А как он её начнёт, если я сама с утра до ночи работаю? — интересуюсь я с полным ртом, собирая волосы в хвост. — Вообще не представляю, как это устроить, если честно.

— Оставь ключи. — Семенов на ходу застегивает рубашку и, хотя под ней я успела разглядеть белую майку, все равно стараюсь в его сторону не смотреть.

Предложение начать наконец ремонт звучит крайне заманчиво, но оставить электрика без присмотра — такая себе идея. Прожевав бутерброд, качаю головой:

— Я же совсем его не знаю!

Костя протягивает кружку. В ней кофе с молоком и медом. Когда он успел его сварить?

— Достаточно того, что электрик знает меня, Мальвина. Из твоей квартиры не пропадёт ни пылинки, можешь мне поверить.

Я отпиваю кофе. Сладкий и тёплый. Застываю на мгновение, наблюдая за Семеновым. Не удивлена тому, что электрик его опасается. И не только электрик. Не зря его Аниса чудовищем назвала. Есть в Косте что-то такое, одновременно опасное и притягательное. Уверенность в том, что нет ничего и никого, способного ему противостоять. Но если эта его особенность поспособствует моему ремонту — не стану сопротивляться, так ведь действительно будет удобнее.

— Хорошо, — киваю я. — Тогда я передам их через тебя?

Торопясь, мы в который раз сталкиваемся друг с другом. Кухня и коридор оказываются слишком маленькими, делая задачу держать дистанцию практически невыполнимой.

— Передай. — После очередного столкновения, Семенов осторожно приподнимает пальцами кулон на моей шее и сдержанно комментирует: — Интересный.

Обычно я ношу его под одеждой, но сейчас, собираясь впопыхах, забыла заправить цепочку под свитер. На ней переплетение двух колец из белого и желтого золота с несколькими бриллиантами по ободкам.

Я замираю, пойманная за цепочку как рыбка на крючке, пока Костя изучает украшение. Желание сломя голову нестись на работу внезапно рассеивается, словно кто-то нажал на паузу. С утра аромат осени от Семенова ярче обычного. Продолжая опаздывать на работу, мы теряем на это стояние почти минуту.

— Кулон парный. У Ри был точно такой же, но на её теле его не нашли, — я отбираю цепочку у Семенова и, отчего-то смутившись, прячу в вороте.

Ни одно из колец нельзя достать из другого — в этом суть. Они означали, что ближе друг-друга у нас никого нет. Папа подарил их на совершеннолетие, а гравировку внутри мы потом заказали сами. Всего три слова, отпечатанные мелкими буквами с внутренней стороны — важные для нас обеих.

Семенов кивает и отворачивается, не решившись выспрашивать дальше. Уходит в коридор. Вскоре под шорох куртки оттуда доносится:

— Не торопись, там за ночь намело, нужно минут пять, чтобы почистить машину.

В его правоте я убеждаюсь, едва ступаю за порог подъезда — снег тут же забивается в кроссовки, и липнет на джинсы, моментально превратив ткань ниже колена в ледяной доспех. До машины приходится добираться бегом, а устроившись на сиденье — оттряхиваться и ёжиться.

— Ты всегда так одеваешься зимой, Мальвина? — хмурится Семенов.

Вообще-то да. А когда я переводилась в этот город, решимость и отчаяние застилали глаза. О вещах я совершенно не думала, взяв с собой пару свитеров и джинсов, смену белья и вещи первой необходимости. Крысиная клетка и спортивная сумка составили весь мой багаж, когда я приехала сюда на междугороднем автобусе, оставив в прошлом роскошь и комфорт.

— Нет. — Губы дергаются в кривой усмешке. — Обычно я не ношу шапку, шарф и варежки, но этой зимой исключительно ради тебя делаю исключение.

— Тогда сделай, пожалуйста, ради меня еще одно исключение, и позвони, когда соберешься домой, чтобы не идти пешком, — просит Костя, но я не успеваю проникнуться неожиданной заботой, потому что он тут же добавляет: — Кто будет искать убийцу, если ты ляжешь в больницу с пневмонией?

Мы расстаёмся у отдела, где тот факт, что я выхожу из Костиной машины тут же подмечает Скворцов. Сосед по кабинету не любит долго сдерживать порывы творить добро с кулаками. Перескакивая через сугробы, он догоняет меня на лестнице:

— А я тебя предупреждал, Малина. — Изобразить трагический голос Захару удалось бы куда лучше, если бы он не запыхался, перепрыгивая через ступеньки. К сожалению, нравоучительно цокать языком это ему не мешает: — Опомниться не успеешь, как пополнишь список трофеев Семенова.

— Я тоже предупреждала тебя, что не стоит под предлогом псевдозаботы лезть в мои дела, Скворчонок, — напоминаю я, позволив коллеге пройти вперед.

— А то что? — дерзко интересуется он и тут же получает хороший пинок кроссовком по правой ягодице.

От неожиданности Захар, ойкнув, подпрыгивает на следующую ступеньку и потирает ушибленное место.

— А то вот что, — объясняю я. — В следующий раз будет больнее.

— Ну тебя, Малина, — дуется он, на всякий случай передвигаясь боком. — Жуткая ты баба! Я даже теперь не уверен, кого стоит жалеть, тебя или Семенова!

— Себя жалей! И поднимайся быстрей, а то на совещание опоздаем.

В отделе мы со Скворчонком оказываемся последними и в кабинет Крылова бежим наперегонки, поскальзываясь в мокрой обуви на усеянной чужими следами плитке.

— Алина, заходи скорее. Скворцов, дверь за собой прикрой, — торопит Федор Михалыч и тут же оборачивается к прерванному разговору с Тетериным: — На что вечером вчера выезжал?

Пашка хмурится, но отчитывается:

— Ребенок умер на Тимирязева, шесть месяцев. По причинам Морозов предполагает СВДС. Вскроет — скажет точней.

СВДС — причина детской смертности, не имеющая ни логического, ни научного объяснения — ещё одна деталь, существенно омрачающая работу. Произвести осмотр, допросить и без того безутешных родителей, подтвердить отсутствие вины — худшие из обязанностей, особенно когда обстоятельства приправлены раздумьями о смысле жизни и невозможности изменить веками устоявшийся порядок вещей. Это объясняет две продольные морщинки между бровей Семенова, продержавшиеся вчера на протяжении ужина. Если других происшествий не было, то именно он выезжал с Пашей на осмотр.

Вскоре очередь доходит и до меня:

— Алина, что по Деклешеву?

— Закрыли на выходных, — с готовностью докладываю я. — Допрошу повторно, предъявлю обвинение, истребую характеризующий материал и буду ждать экспертиз. Можете ставить в перспективу на следующий месяц.

— Хорошо, — довольно хмыкает руковод, постукивая пальцами по столу. — А по убийству Власовой есть новости?

— Работаю, — отвечаю я и отвожу взгляд, потому что новости-то, может и есть, но доводить их до сведения Крылова в мои планы не входит.

Снега вчера выпало столько, что школьники из соседнего с отделом дома вместо уроков лепят снеговика. Ветер успел вдоволь наиграться сухими листьями и теперь с удовольствием играет снежинками, поднимая белые вихри до окон четвертого этажа. Не вслушиваясь в детали чужих дел, я раздумываю над своим — тем самым, которое расследую тайно, хотя никто мне его не поручал.

Теперь у меня нет сомнений в том, что убийца Саши и Рины — один человек. Он носит плащ. Возможно, работает в перчатках. Не оставляет следов. Подавляет сопротивление жертв миорелаксантом. Его имя может сокращаться до «Тим» или «Тин» …

— Идите работайте, — заканчивает совещание Крылов и следователи расходятся, вполголоса обсуждая дела, снежную погоду и безвозвратно прошедшие выходные.

Меня возле дверей кабинета уже ждёт Юля Власова. С серьезным выражением лица, снова одетая в черное, сестра Саши решительно сжимает кулаки, поднимая на меня покрасневшие глаза. На этот раз я сама её вызвала и, открыв дверь, пропускаю в кабинет.

— Вы сказали, что хотите осмотреть телефон Саши в моём присутствии, — напоминает она, усаживаясь на стул напротив меня.

Щелкнув кнопкой включения на системном блоке, я киваю:

— Хочу. Это будет для вас непросто, но возможно вместе мы сможем найти в нем что-то выбивающееся из нормы: звонки, сообщения, фото.

— Понимаю, — вздыхает Власова. — Правда, в последние несколько лет мы с Сашей общались меньше обычного. Я часто улетаю в командировки за рубеж, а по телефону особо не пообщаешься.

Тоже командировки. Наверное, все сёстры когда-то проходят период вынужденной разлуки, но не для всех он заканчивается так, как для меня и Юли. Интересуюсь у неё:

— Тогда может мне лучше осмотреть телефон с подругой вашей сестры — Ольгой Разумовской?

— Нет. — Она сжимает одной рукой пальцы другой. — Лучше со мной. Мама говорила, что прямо перед случившимся Саша поссорилась с Олей, но о том, в чём причина — не рассказывала. Я справлюсь.

В кабинет входит Захар. Наученный горьким опытом прошлых появлений, он удерживает на лице серьезное выражение и, не вдаваясь в нюансы даже похож на нормального следователя. Нюансы в его случае — заправленная за ухо сигарета, неизменная кружка в руках и правый погон, отчего-то прикрепленный к рубашке вверх ногами. Тем не менее за то, что Скворцов не отсвечивает и ведет себя тихо я уже ему благодарна.

— Тогда приступим, — открыв бланк протокола, я достаю из сейфа смартфон в канареечно-желтом чехле.

— Сашка любила яркие вещи. — Глаза Юли поблёскивают, когда она берет телефон в руки и без труда вводит четыре цифры пароля. — Я в шутку дразнила её сорокой, но каждый раз привозила что-нибудь из дьюти-фри: сумочки, украшения, очки. Она так радовалась всегда, как ребенок. Говорила, что здесь таких ни у кого нет.

Какое-то время Власова смотрит на экран, скролит ленту последних вызовов, сообщения мессенджеров, профили соцсетей и фотоальбом. Вижу, как тяжело ей абстрагироваться от мыслей о сестре. Напряженно жду, и ожидание оказывается оправданным:

— Она удалила все фото с Лешей. Его номер и номер Оли добавлены в черный список. — Власова взволнованно разворачивает телефон экраном ко мне. — А последнее сообщение ему: «Не смей даже приближаться ко мне после этого».

— И что это могло бы значить? — любопытствую я, но Юля качает головой:

— Понятия не имею. Может они расстались. Но что тогда значит «после этого»? Он чем-то её обидел?

Как минимум, это значит то, что Мартыненко скрывает нечто важное. Это заставляет его нервничать и являться на допрос в компании Князевой. В то, что трусливый и нервный Алексей и есть убийца, отчего-то не верится, но если он причастен к смерти Саши, я выведу его на чистую воду. Даже тяжелую артиллерию в виде Семенова задействую, если придется.

— Узнаю. — Решительно обещаю я, но тут же вспоминаю о еще об одной догадке: — Скажите, а не было ли у Саши среди знакомых сотрудников правоохранительных органов?

— Один из её одноклассников вроде работает оперативником, а ещё один — участковым, но не у нас, а где-то в крае. Еще, кажется, кто-то был. Нужно уточнить?

— Да. — Я наскоро вбиваю в протокол осмотра телефона нужные сведения. — Повспоминайте тогда, не было ли в её окружении Тимура или Тимофея? Или еще кого-то, чье имя содержало бы «Тим» или «Тин».

Собеседница сосредоточенно кивает и закусывает губу, пытаясь вспомнить прямо сейчас:

— Был, кажется, Мартин, — задумчиво произносит она. — Но они с Сашей лет пять не виделись точно. Может я могу помочь чем-то ещё?

Вряд ли. Мысленно я уже вцепилась в Мартыненко, перевернула его вверх ногами, как погону на плече Скворцова, и трясу, пытаясь выудить правду. Уточняю у Юли, что её сестра редко употребляла алкоголь, а лекарств не принимала, разве что витамины и модные БАДы. Неожиданно для себя самой формулирую следующий вопрос и задаю, не успев как следует обдумать:

— Не было ли у Саши какого-нибудь украшения, которое исчезло после ее смерти?

Власова резко всхлипывает и кладет руку чуть выше груди. Это такое знакомое движение, что мне невольно хочется его повторить. Поэтому ответ известен мне до того, как Юля произносит:

— Кулончик был. Парный. Они у нас с детства, а недавно пришлось заменить цепочки, чтобы были длиннее. Его не было в её вещах…

Когда Власова достаёт из-под рубашки половинку сердца с потертой эмалью, и кладёт на ладонь, по щекам у неё катятся слёзы. На теле Саши кулона не было тоже. Вот и ещё одна деталь, объединившая два убийства.

— Простите, — всхлипывая, извиняется Юля. — Просто похороны завтра, вся эта подготовка…

Плачет она, а больно мне. Власова ведь еще неплохо держится, с учетом ситуации. Я-то тогда совсем расклеилась и время, прошедшее до похорон, запомнила лишь как один сплошной непрекращающийся кошмар. Может дело в том, что Юля в отличие от меня умеет плакать?

«Все переживают по-своему, — успокаивает Ри, появившись в первый раз за сегодня. — Ты тоже держалась. Просто между тем, что творится внутри человека и тем, что он демонстрирует окружающим зачастую слишком большая пропасть».

— Я могу дать вам разрешение на кремацию, — произношу я, чтобы ее успокоить. — Всё равно ведь экспертиза уже проведена…

— Не надо. — Власова утирает слёзы. — Мы подумали всей семьей и решили, что гораздо важнее — найти её убийцу.

— Для чего? — тихо спрашиваю я.

Кажется, ответ на этот вопрос дать легко, но это только на первый взгляд. Юля думает над формулировкой почти минуту, а потом неуверенно произносит:

— Он ведь должен понести наказание?

Правильного мнения нет, но у меня имеется своё, отличающееся от Юлиного. Поэтому я решительно обещаю:

— Должен и понесёт.

Когда она уходит, я долго не могу сконцентрировать внимание на работе. Бездумно щелкаю мышкой по рабочему столу и смотрю в одну точку. Захара, очевидно, мучает та же проблема:

— Ты совсем сдурела, Малина? Разрешения на кремацию по убийствам как нефиг делать раздаешь! — выдаёт он после некоторых раздумий.

Ворчу, зыркнув на него из-за монитора:

— Заткнись, Скворчонок, иначе одно убийство произойдёт прямо сейчас, а Тетерин потом прикончит тебя повторно, потому что сейчас его дежурная неделя.

Но Захар прав. Я ведь и правда готова была, не раздумывая дать разрешение, вопреки принципам, которые каждый следователь знает как свои пять пальцев. Просто при любом раскладе эксгумировать ни Сашу, ни Рину я точно никому не позволю. Обе они заслужили, если не месть, то покой точно.