Глава 19. Дополнительный допрос

This Is My Empire — Linda Roan

Я снова вижу Ри. Только на этот раз сновидение не из прошлого, а словно из будущего. Того будущего, которое теперь никогда не наступит — в нем мы с сестрой просто лежим на кровати и разговариваем, как в детстве. На ней любимая розовая пижама с сердечками, маска для сна сдвинута на лоб, а розовые локоны рассыпаны по подушке.

— Откажись от своих поисков, Лина, — просит она. — Остановись. То, что ты делаешь сейчас — это ведь тоже путь в один конец, только обходной.

Знаю, что она права. Только мне плевать. Поиски убийцы — то, ради чего я теперь живу. Но конкретно в этот момент, когда Ринка на соседней подушке, так близко, что я могу коснуться её рукой, мне хорошо, тепло и спокойно. Поэтому бормочу в ответ философское:

— Вся наша жизнь — путь в один конец.

— Твой будет слишком коротким, если не остановишься, — вздыхает Рина. — С этой стороны виднее, поверь.

С тех пор, как ее голос впервые зазвучал в моей голове, я не раз задумывалась, не проще ли нам встретиться там — на этой «её стороне», раз уж ей на мою больше не вернуться? Меня ведь здесь ничего не держит. Месть разве что. Ворчу на сестру:

— Раз виднее, лучше бы помогла, чем советы советовала. Сказала бы кто он. Как его найти? Назвала имя. Ты ведь знаешь его, Ри!

— Имя не могу. Нельзя, — с досадой отвечает Рина.

Лежа на боку, она задумчиво закусывает нижнюю губу и накручивает на указательный палец мой локон. Голубой локон. Я перекрасила волосы после того, как её не стало, а значит — Ри не настоящая. Выдумка моей воспаленной потерей фантазии. Тем не менее, выглядит сестра также, как прежде. И словно бы нехотя признаётся:

— Он был на моих похоронах. Возможно, придёт и на её.

— Это правда? — с сомнением переспрашиваю я. — Предлагаешь заявиться на похороны, на которые меня никто не приглашал и искать его там?

Разглядывая знакомое до мурашек лицо Рины, пытаюсь найти в нем поддержку, но сестра смотрит спокойно и даже с любопытством.

— На похороны никого особо не приглашают, Мальвина, — отвечает Ри, совершенно не своим голосом — мужским и хрипловатым. — Это же не праздник.

От этого сновидение рассеивается окончательно, а с ним приходит ужасное осознание, что вместо Рины на соседней подушке Семенов — взъерошенный и сонный. А ещё — что он не только слышал мой разговор с невидимым голосом, но еще и имел наглость в нем участвовать. Возмутиться бы, но спросонья не хочется. Тело всё ещё под влиянием сна, хоть он и закончился, поэтому я просто молчу и смотрю на Костю в полумраке. Жду реакции.

— Что? — Он убирает ладонь с моего плеча, чтобы прикрыть широченный зевок, но тут же возвращает ее на место.

Свет луны за окном обрамляет профиль Семенова, ложится голубоватой полосой на светлые волосы. Сложно ругаться в шесть тридцать три утра с человеком, лежащим с тобой на соседней подушке. Но это не значит, что я не пытаюсь:

— Ну давай, начинай, — лениво разрешаю я Семенову, считая лучшей защитой нападение. — Насмешки. Подначки. Дурацкие шуточки про охотников за привидениями.

— Что, поспать в эти двадцать семь оставшихся до будильника минут уже никак не получится? — с надеждой интересуется он, а потом признаётся: — Ты не первый раз разговариваешь с ней при мне.

Желание ругаться быстро сменяет растерянность. Я ведь считала, что научилась отлично себя контролировать и при невнимательном рассмотрении могу сойти за нормальную. Оказывается, нет. Но Семенов как-то быстро понял, с кем именно я говорю и подозрительно спокойно воспринял мою ненормальность, поэтому вынуждена с сомнением переспросить:

— Ты слышал и до сих пор не отвел меня к психиатру?

Все, кто узнавал мою тайну до него: папа, Олег, коллеги из управления, все как один твердили о необходимости показаться специалисту и зажевать свои галлюцинации горсткой каких-нибудь сильнодействующих лекарств. Костя прикрывает веки и его глаза перестают поблескивать в полумраке.

— Зачем? — интересуется он тихо. — Эти разговоры помогают удержаться и не утонуть окончательно. Я тоже через такое проходил когда-то. Потом всё закончится. В голове останутся только твои мысли и ничего лишнего. Ты даже будешь скучать по этому голосу.

Шуша, которую мы снова разбудили своими разговорами, недовольно ворочается в своём домике-гамаке, не в силах понять, нужно уже вставать или нет. Понимание от Семенова, особенно в этой ситуации — это что-то настолько невероятное, как одуванчики в декабре. Я переспрашиваю почему-то шепотом:

— Проходил? С кем?

— С родителями. Мне было тринадцать, когда они погибли в аварии, — спокойно отвечает Костя. Он открывает глаза на пару секунд и, без слов ощутив мой порыв высказать вежливые соболезнования, добавляет: — Не надо меня жалеть, я взрослый мальчик и давно это пережил.

После этого говорить что-то успокаивающе-поддерживающее не хочется, но раз он такой непоколебимый, то и любопытство я тоже усмирять не собираюсь:

— И с кем ты жил после тринадцати?

— С другими воспитанниками городского детского дома. Потом закончил краевой ведомственный вуз и вернулся сюда, пройдя путь от опера до начальника отдела по тяжким. И если ты закончила, то «с моих слов записано верно, мною прочитано»[1] я тебе с утра напишу.

Кажется, после этого Семенов по-настоящему засыпает. Дышит спокойно и ровно. Если мой вопрос и вывел Костю из себя, то он никак этого не показывает — даже ладонь с моего плеча не убирает.

Наличие детдома в анамнезе объясняет его неуязвимость к бытовым неурядицам и флёр одиночества, о котором говорила Ри. Хочется спросить о том, почему не нашлось других родственников, способных его воспитать, но Семенов ясно дал понять, что разговор окончен.

Оставшееся до звонка будильника время я провожу молча, а потом мы оба встаём и, как ни в чём ни бывало окунаемся в утренние хлопоты. Словно не было между нами ночных разговоров — ни первого, ни второго. Так проще. Но флегматично макая в желток подсушенный хлеб, Семенов неожиданно любопытствует:

— Во сколько у тебя похороны Власовой, Мальвина?

Я в этот момент как раз мысленно планировала сегодняшний день. С утра дополнительный допрос раскаявшегося Деклешева, потом — работа по материалам и убийству Саши.

— После обеда. Уточню у Юли.

— Поедешь, значит?

Решение не оставлять без внимания полученную от Ри подсказку я приняла еще утром, когда разглядывала лицо Семенова в темноте. Я ведь клялась себе, что использую каждый шанс для того, чтобы найти убийцу. И если он год назад специально приехал на похороны моей сестры, то и на Сашины явится — для этого ведь даже в другой город ехать не нужно.

— Поеду, — коротко киваю я и вилкой режу яичницу на аккуратные треугольники.

За окном сегодня темно и серо, но в кухне тепло. Стелется над кружками сизый пар. Хрустят поджаренные до корочки тосты, а желток яркий, как июльское солнце. Шуша на подоконнике старательно умывает обеими лапами узкую усатую мордочку. Слишком идеалистическая картинка для обычного вторника.

— Я поехал бы с тобой, но у меня селекторное совещание после обеда, — Костя отпивает кофе из кружки и тянется к вазочке с печеньем в центре стола. — Могу выделить тебе Родионова, на всякий случай.

Но в момент поимки убийцы мне не нужен ни он, ни Родионов. Их присутствие сильно помешает моим планам. И я легко разыгрываю беспечность:

— Не будет никаких всяких случаев. Кладбище — общественное место. Я просто осмотрюсь там. Может увижу что-нибудь подозрительное, или кого-нибудь, — отмахиваюсь, но тут же уточняю: — Скажи лучше, Родионов давно в твоём отделе работает?

— Лет шесть, примерно. — Костя откусывает от печенья и переводит на меня взгляд. Легко догадывается: — Его тоже подозреваешь за то, что он Тимофей?

Что поделать, работа у меня такая — всех подозревать. Хорошо, что Семенов мои заметки, исписанные потенциальными подозреваемыми, не видел, а то впечатлился бы еще сильней.

— В том числе, — признаюсь я, но Костя качает головой:

— Его не было в городе в момент прошлогоднего убийства — ездил на учебу. А на момент смерти Власовой у Тима алиби.

Остаток завтрака мы обсуждаем другие возможные кандидатуры. Оказывается, Костя уже начал незаметно проверять некоторых коллег. Он обещает поделиться списком и сообщить, если найдёт что-то подозрительное. Поэтому у отдела я выхожу из его Камри обнадеженная и воодушевлённая.

С неба сыплется морось, превращая недавний снег в грязно-серое месиво. По дороге от подъезда до машины Семенов дважды ловил меня за шиворот куртки, не позволив поскользнуться и рухнуть носом в ледяную слякоть, но я настояла, что путь от машины до дверей отдела сумею преодолеть сама и преодолеваю — медленно и осторожно, словно иду по минному полю.

— Привет, Малинина, — догоняет меня Кирилл. — Слушай, я тут знаешь, что вспомнил! У меня же год назад было дело, похожее на убийство, которое ты расследуешь!

Я всё же поскальзываюсь и чертыхаюсь одновременно от этого и от того, что у Серегина такая хорошая память. Успеваю вцепиться в локоть Кира и вместе нам удается сохранить равновесие.

— Да что ты говоришь! — удивленно восклицаю я, но боюсь, то переигрываю с воодушевлением. — А что за дело?

— Ну тоже девочку задушили похожим способом. Надо в архиве посмотреть. Не помню, ещё фамилия была у потерпевшей…

— Спасибо, что рассказал! — с излишним рвением благодарю я. — Я спрошу у Светочки, у неё в базе точно есть.

Поднимаясь в отдел, чертыхаюсь ещё четырежды. Настроение, с утра беспричинно хорошее, мгновенно портится до уровня предапокалиптического. Дело Саши Власовой у меня вот-вот заберут, а что я успела сделать, чтобы найти убийцу? Ничего. Вообще ничего не успела.

Поэтому, когда вхожу в кабинет, Скворцов отшатывается, едва не разлив содержимое кружки — чувствует, что ко мне сейчас лучше не подходить. Он откладывает явно заготовленные шутки-прибаутки до лучших времен и до самого совещания прячется за стопкой бумаг на своём столе, напоминая о себе лишь звуками прихлёбывания кофе.

«Успокойся, Ли, — пытается усмирить меня голос сестры. — Если дело у тебя заберут, может это и к лучшему. Я ведь уже говорила…»

Не к лучшему! Если дело у меня заберут — через два месяца оно пополнит гору глухарей в архиве, а убийца продолжит разгуливать на свободе. Даже странно, что с таким инертным отделом как этот в городе еще не наступила полная анархия. Если нужно совершить убийство и остаться безнаказанным — нужно просто подгадать под дежурную неделю Скворцова, только и всего!

Ощущаю себя так, словно в этой непонятной игре в прятки с убийцей, в правилах которой я так и не разобралась, я уже проиграла.

На совещании я сижу, настороженно подобравшись и только и жду, что кто-нибудь скажет о схожести убийства Саши с убийством Арины. Понятия не имею, что буду делать и говорить, если это произойдет. Единственное, в чём я уверена — дело изымут у меня из производства. Каждый раз, когда кто-то из коллег открывает рот, чтобы что-то сказать, я ощущаю, как напрягается каждая мышца в теле. Закусываю нижнюю губу и сквозь свитер сжимаю кулон на груди.

— Алина, что по Деклешеву? — интересуется Федор Михалыч и я выныриваю из тревожного ожидания, чтобы ответить:

— Всё по плану. С утра дополнительный допрос. Жду рапортов по поручениям и ответов на запросы с характеризующим материалом.

Мне везёт — коллег волнуют их дела и сроки, а о моём никто кроме кроме руковода не вспоминает. На этот раз после совещания под кабинетом меня дожидаются Мищенко с Родионовым и Деклешев, которого они сопровождают.

— Надолго сегодня, Алина Владимировна? — интересуется Тимофей. — А то у нас с Макаром через полтора часа другие мероприятия.

Теперь и не скажешь, что неделю назад эти двое хамили мне на осмотре и отказывались исполнять поручения. Вот только перемена в их настроении вызвана отнюдь не уважением ко мне, а уважением к Семенову.

«А есть ли разница?» — интересуется Ри.

На самом деле разница есть, и очень существенная. Я не желаю быть обязанной Косте, но, что бы ни делала, с каждым днём увязаю в долгах, о которых не просила. И чем их больше, тем сильней он меня раздражает.

— Нет, у меня на сегодня тоже уйма других планов, отвечаю я Тиму, усаживаясь за стол.

Перевожу взгляд на Деклешева и интересуюсь:

— Как дела, Леонид Петрович? Не передумали признательные показания давать?

— Не передумал, Алина Владимировна, — отвечает тот.

Содержание в изоляторе пошло Леониду на пользу — он посвежел, отмылся и окончательно протрезвел. Даже несмотря на потрепанную одежду он теперь выглядит гораздо моложе, а необходимость открывать ради допроса Деклешева окна кабинета отпала, и это к лучшему — на улице сыро и холодно.

— Тогда рассказывайте, — разрешаю я, открыв на компьютере бланк нужного протокола. — Правду и по существу.

Допрос можно проводить по-разному. Можно задавать вопросы и получать на них ответы, но вот так — когда человек сам говорит о произошедшем —проще. Я лишь корректирую его слова, уточняю детали и записываю. И Деклешев, вместо того чтобы паясничать, как в прошлый раз, откровенничает:

— Я никогда бы не наворотил такого трезвым. Ковыли нормальные были, оба. Просто что-то нашло, как пелена на глазах, а потом раз — и они лежат в крови. И на мне кровь. Сам испугался. Поэтому и сбежал. И залился еще сильнее, чтобы забыть. Водка — зло.

— Значит, это водка виновата? — отвлекшись от щелчков по клавиатуре переспрашиваю я.

— Не водка, — вздыхает Леонид. — Я виноват.

Деклешев выглядит искренним, но я хмурюсь. Помню ведь, каким он был в суде, когда умолял заключить его под стражу. Откидываюсь в кресло, скрестив на груди руки и интересуюсь:

— И это внезапное озарение постигло вас после беседы начальником отдела по тяжким? Признайтесь, он вас бил?

Вижу, как навострили уши Тимофей и Макар, только что хохотавшие над байками Скворцова. Оба сидят ко мне вполоборота, но я вижу, как они напряглись, а смех оборвался сразу же после моего вопроса. Теперь в кабинете висит такая тишина, что слышно гудение системных блоков и ламп.

— А вы почему спрашиваете? — удивляется Деклешев, почесывая скованными в наручники руками обросший подбородок.

«Потому что Лине проще убедить себя в том, что Семенов — чудовище, убийца и негодяй, — деловито заявляет Ри. — лишь бы не признавать, что он ей нравится!»

Голос сестры звучит так отчетливо, словно она стоит за моей спиной и склонилась к самому уху. Даже мурашки по позвоночнику пробегают, и я удерживаю себя от желания обернуться.

— Если спрашиваю, значит это важно, — строго и с нажимом произношу я, с трудом вернув себе самообладание. — Ну так бил, или нет?

— Не бил, — отвечает Деклешев, уверенно встречаясь со мной взглядом, а потом выдаёт необычайно глубокомысленную для себя фразу: — Иногда умение слушать работает сильнее кулаков.

Вижу, как расслабляются плечи Родионова и Мищенко. Они переживали о том, почему я задала этот вопрос или ожидали на него другого ответа?

[1] Фраза, которую часто указывают в окончании допроса.