Глава 22. Перекресток взглядов

Good Things Come to Those Who Wait — Isak Danielson

Ночь проходит за минуту без снов и внезапных пробуждений. Вот я выбравшись из ванны и доковыляв до кровати закрыла глаза, а вот — открыла и с удивлением разглядываю светящийся циферблат часов. До будильника почти час. Даже Шуша еще спит.

Спит маленький город за окном. Спят соседи. В квартире тихо настолько, что дыхание слышно. Поняв, что уснуть больше не получится, я на цыпочках встаю с кровати и, поёжившись, выглядываю из спальни.

В гостиной полумрак. Голубоватые отсветы работающего в беззвучном режиме телевизора и полоса света из прихожей позволяют разглядеть брошенную на кресле форму и Семенова, уснувшего, как обычно, на диване.

«Не буди, — шепчет Ри. — Он только пару часов назад вернулся».

Не очень-то и хотелось будить Костю. Я планировала тихонько пробраться в ванную и умыться, но зачем-то стою и смотрю на него спящего — такого самоуверенного и сильного обычно, и такого уязвимого сейчас. Растрепанные волосы, приоткрытые губы, отпечаток подлокотника на щеке и босые ноги, выглядывающие из-под пледа.

«Сейчас это мальчик. Тот самый, который в тринадцать лет остался один и считает, что это навсегда» — доверительно сообщает мне сестра.

— Я не собираюсь его жалеть, — шепчу я в ответ, на цыпочках подходя ближе к Семенову еще на шаг.

«И не вздумай, этого он тебе никогда не простит. Его не нужно жалеть, но можно любить».

Узнаю свою сестру, которая всегда подбирала бездомных щенков и котят и пристраивала их потом в добрые руки. Хорошо, что хотя бы это её качество мне не передалось. Сообщаю ей одними губами:

— В отличие от тебя, я в это не верю и никогда не испытывала необходимости любить кого-то.

Любовь — это для глупых мечтателей. Я предпочитаю мыслить другими категориями — рационально и трезво. И не нуждаюсь в наличии рядом человека, с чьим мнением нужно считаться.

«Потому что у тебя всегда была я, но больше нет, — отвечает Ри серьезно и строго. — Тебе пришлось бы понять это после моей свадьбы, но судьба решила иначе».

Ну вот опять. Не любовь, так судьба. Я театрально закатываю глаза, но молчу. Мне её не переубедить. Будет лучше, если каждая из нас останется при своем мнении. Но вместо того, чтобы отойти от Семенова, я опускаюсь на корточки у дивана. Кажется, даже во сне он продолжает работать. Трепещут ресницы, движутся зрачки под тонкой кожей век и хмурятся брови, обозначив на лбу привычную вертикальную складку.

«Такое можно разгладить только поцелуями, — с усмешкой констатирует Ри, когда я осторожно касаюсь Костиного лба указательным пальцем. — Попробуй — увидишь, что я права».

Но я не собираюсь пробовать ничего подобного. Наоборот, одергиваю руку, словно обожглась, поправляю скомканный плед и всё же ухожу в ванную. Умываюсь и чищу зубы, стараясь не думать ни о словах сестры, ни о том, что Семенов вызывает во мне странные и очень противоречивые чувства. Нужно искать убийцу, а не отвлекаться на всякую чушь.

— Доброе утро, Мальвина. — Заспанный и взъерошенный Костя заглядывает в кухню, когда я заканчиваю жарить сырники.

Если Ринка права, он почти не спал. Выглядит Семенов помятым и уставшим. Невозмутимо пожелав хозяину квартиры доброго утра в ответ, я интересуюсь:

— Поздно приехал? Не слышала, когда ты вернулся.

Широко зевнув, он потягивается, почти достав пальцами люстру:

— Была крупная реализация по наркотикам, а потом разбой.

Пока Костя умывается, я накрываю на стол. В этот раз сама наливаю кофе нам обоим. Жмурюсь от обманчиво-тёплых солнечных лучей, пробивающихся в окно. Вчера дождь еще молотил по подоконникам, а за ночь мороз сковал льдом лужи. Шуша с щелканьем стачивает друг о друга зубы, она холод не любит, но на подоконнике, рядом с батареей, ей тепло.

— Какие планы на сегодня? — любопытствует Семенов, устроившись за столом.

Он шумно вдыхает запах кофе и сырников. Даже веки на секунду прикрывает от удовольствия. Видно, что завтрак улучшил Косте настроение и он постепенно превращается в себя прежнего, несмотря на недосып.

— Искать убийцу, — хмыкаю я и хмурюсь: — Как обычно. У тебя ведь нет никаких новостей по делу Рины и Саши?

— Раздобыл в отделе кадров список сотрудников, — отчитывается Семенов, отпивая кофе. — С большинством я знаком лично, поэтому пробую исключить тех, кто вряд ли имеет отношение к убийству и предоставить тебе оставшихся — потенциально подходящих.

— Только делать это нужно осторожно, не поднимая лишнего шума, — предупреждаю я, разрезая сырник на кусочки.

— Обижаешь, Старлей Очевидность, — усмехается он. — За столько лет оперативной работы я научился проявлять любопытство незаметно.

Понимаю вдруг, что Костина несерьезность не только перестала удивлять, но и стала восприниматься как должное. Он не может иначе и привык воспринимать жизнь через призму юмора, преимущественно черного. Не важно даже, в результате чего Семенов стал таким: был изначально или обтесался жизнью. Просто он такой.

«Отлично, — радуется Ри. — ты научилась принимать Костю таким, какой он есть. Осталось еще признать, что он тебе небезразличен».

Но он безразличен. Со дня на день электрик закончит работу. Я вернусь в свою квартиру, а принимать Семенова буду дозированно и строго по делу. Совместная жизнь — интересный опыт, но я даже скучать по этому периоду не стану.

— Не надумала разжиться запасной курткой? — поддевает Костя в прихожей, обуваясь перед выходом.

— Зачем, если ты обещал вернуть мою? — криво усмехаюсь я, хотя и не верю в то, что норфолк получился привести в прежний вид, просто держусь за надежду, пока она существует.

— Верну, раз обещал. — Поднявшись с банкетки Семенов снимает с вешалки темно-коричневую куртку-пилот с мягкой овчиной на изнанке. — Возьми пока мою.

Она оказывается качественной, хоть и не брендовой. Давит приятной тяжестью — словно кто-то положил на плечи тяжелые теплые ладони. Я ни разу не видела Костю в гражданской одежде, за исключением домашней футболки и широких спортивных штанов, но представить его в этой куртке получается легко.

— Неплохо, — констатирует он, оглядывая меня в обновке, сидящей наподобие укороченной дубленки-оверсайз. Не выдержав, Семенов снова усмехается: — На первом курсе нам выдавали огромные бушлаты не по размеру, выглядело примерно так же.

Кажется, воспоминания, которые мой внешний вид в нём вызвал — приятные, поэтому я не обижаюсь. Хмыкнув, закатываю длинные рукава и собираюсь дополнить образ шапкой и шарфом, но в этот момент из подъезда доносится неожиданный шум, а приглушенная фраза «Алина, открой, пожалуйста, нам нужно поговорить» и следующий за ней стук, мгновенно объясняют происходящее. Для меня, но не для Семенова.

Костя взглядом выражает недоумение, а я пытаюсь подавить в себе желание спрятаться здесь и никуда не выходить. Но Олег стучит в дверь и повторяет достаточно громко «Алина, пожалуйста!» Теоретически, спрятаться действительно можно, потому что ломится незваный гость в дверь моей квартиры, которая сейчас пуста, но практически…

«Поговори с ним, Ли, — негромко просит Ринка, не оставляя мне выбора. — Поговори, пожалуйста, ради меня».

Это запрещенный приём. Сестра знает, что ей я не откажу, а я знаю, что Фомин — тот, кто всё ещё держит её здесь. Не я, он. Ри любит его, по-настоящему. Просто в его голову ей не влезть, а в мою — пожалуйста. Поэтому с коротким выдохом я принимаю единственно возможное решение.

Выйти в подъезд стоило хотя бы ради того, чтобы полюбоваться растерянностью Олега, переводящего взгляд с меня, на дверь, в которую он только что стучал, и обратно. Он сверяется с адресом на дисплее телефона, но качает головой, так ничего и не поняв. Так дети в цирке смотрят на шарик, который только что был в руке фокусника, а через секунду оказался в кармане кого-то в зрительном зале.

— Ну? — заявляю я без приветствий, скрестив руки на груди. Фокусники не объясняют секреты своих трюков, и я не собираюсь объяснять ничего Фомину. Наоборот, жду объяснений от него: — Зачем ты приехал?

— Поговорить, — растерянно повторяет Олег.

Очевидно, он успел сочинить какую-то речь — он это умеет, но мой внезапный маневр выбил нужный текст у него из мыслей. Я кривлюсь:

— Олег, я ведь уже объяснила тебе всё…

Утро — не лучшее время для выяснения отношений, а подъезд пятиэтажки — не лучшее место. Ситуация усугубляется тем, что едва Фомин открывает рот, чтобы что-то ответить, у драмы появляется третий участник. Глупо ведь было ждать, что Костя останется ждать за дверью — он точно так же опаздывает на работу, как и я. Поэтому, когда Семенов невозмутимо выходит в подъезд и закрывает дверь ключом, Олег какое-то время так и стоит с открытым ртом, а я — наблюдаю за тем, как замешательство на его лице сменяется обидой, досадой и… болью. Бли-и-ин.

Семенов смотрит на Фомина с ленивым интересом, но глаза его при этом слегка прищурены. Так смотрят на надоедливую муху на подоконнике, раздумывая: прихлопнуть её, или сама в окно вылетит. Олег смотрит на Семенова не лучше. Где-то на перекрестке этих взглядов моя старая жизнь пересеклась с новой — так неправильно и абсолютно невовремя.

— Значит ты сбежала от меня… к нему? — кивнув на Костю, спрашивает Фомин, обретя, наконец дар речи.

Семенов не вмешивается, хотя точно мог бы. Просто останавливается за моей спиной на лестничной клетке, ставшей от его присутствия ещё меньше.

— Я сбежала не от тебя, — ворчу я, понимая, что не могу оставить реплику без ответа. — И не к нему. И вообще не сбежала. — у меня просто в квартире проводку меняют.

Олег недоверчиво поднимает брови:

— Тебе по первому требованию освободили бы в Меркурии президентский люкс, Алина, ты же знаешь.

Он вообще смотрится в полумраке маленького подъезда неуместно в брендовой одежде, с прической и укладкой из барбершопа, с дорогим парфюмом. Костя выглядит полной противоположностью: одетый в форму, невыспавшийся и пахнущий осенью. Первый — холёный и породистый, второй — простой и самобытный. Тем страннее моё иррациональное желание уехать с Семеновым, когда он напоминает о своем присутствии коротким:

— Мальвина, ты идешь?

Он мог бы обратиться иначе, но предпочел обозначить наши отношения чем-то большим, чем соседские или рабочие. Вижу, как это раздражает Олега, но отчего-то совсем не злит меня. Разобраться бы в чувствах, но сейчас некогда. Ринкин совет очень пригодился бы, но сестра, как назло, не спешит давать советы.

«Как бы ты ни поступила сейчас, разобьешь чьё-нибудь сердце, — нехотя отвечает она. — Я и без того всё запутала, вот и не вмешиваюсь».

В мои планы на сегодня совершенно не входило разбивание чьих-то сердец. И не на сегодня тоже. Идиотская ситуация, как ни крути, но Ри права: всё запуталось. А распутывать нужно мне.

С Костей я объяснюсь потом, вечером. С ним всё не настолько сложно и непонятно. А с Фоминым нужно не только расставить точки над «ё», но и задать ему несколько важных вопросов.

— Олег меня отвезёт, — равнодушно произношу я, стараясь не смотреть на Семенова.

— Хорошо, — холодно кивает он и, не оборачиваясь, спускается по лестнице.

Когда хлопает подъездная дверь, сообщаю Фомину:

— У меня есть сорок минут. Поехали.

Он послушно идёт за мной, стараясь не прикасаться ни к чему вокруг, словно перила, исписанные граффити стены или почтовые ящики могут быть заразными. Произносит устало:

— Алин, я не могу так больше. С тех пор, как ты уехала, у меня ощущение, что жизнь окончательно расползается по швам. Как ты сумела снова жить? Как смогла взять себя в руки?

Мы выходим из подъезда и направляемся к черному Эскалейду. Олег часто мотается по командировкам, и не водит машину сам, предпочитая ездить с водителем. Сажусь на заднее сиденье, боковым зрением отмечая, как отъезжает с парковки Камри Семенова.

— Просто сменила обстановку и отвлеклась на работу. — Откинувшись на спинку, отворачиваюсь от окна и ловлю взгляд Олега: — Я найду её убийцу.

— Тебе хорошо, у тебя есть стимул, — вздыхает Фомин и признаётся: — А я совсем расклеился.

Водитель, привыкший к тому, что в его присутствии проходят и более важные разговоры, абсолютно невозмутим. Я прошу его ехать к следственному отделу, а Олегу отвечаю:

— У тебя есть Меркурий. Есть семья. Есть мой отец, в конце концов…

— Даже твой отец понимает, что один, без Рины, я не вывожу, — раздраженно бросает собеседник. — Вернись, пожалуйста. Ты нужна и мне и ему.

Фомин ловит мои пальцы и переплетает со своими на широком кожаном подлокотнике. Это вызывает тепло и трепет внутри. Не мои — Ринкины. Теперь я научилась их различать, поэтому не выдергиваю руку. Даю ей побыть с Олегом, а ему — даю успокоиться хотя бы таким, суррогатным способом.

«Скажи ему, что он обязательно справится, — просит Ри. — Что я верю в него. Что люблю. Что знаю, на что он способен».

— Ты справишься, Олег, — повторяю я. — Всегда справлялся. Она верит в тебя… верила.

Фомин коротко выдыхает, словно я только что его ударила. Стискивает пальцы в ладони почти до боли. Жмурится. Замирает.

— Вернись, — тихо просит он. Не знаю, кому Олег говорит это — мне, или сестре. Возможно, мы обе перепутались в его голове так же, как в моей. — Вернись, пожалуйста.

Он тянет меня к себе заставляя наши лица оказаться на расстоянии десятка сантиметров. Это предпоцелуйное расстояние. Фомин пахнет мятой и ирисом. Он — весна, но мы всегда были с ним слишком разными.

Ринка ждёт поцелуя, а я ловлю себя на легком раздражении:

— Почему тебя не допросили по делу? — шепчу я в его приоткрытые губы. — Ты ведь должен был дать показания?

Олег открывает глаза:

— А тебя допросили? — вопросом на вопрос отвечает он.

— Ты же помнишь, в каком состоянии я была?

Меня ведь тоже не допрашивали. Хотели. Собиралась даже прислать поручение в краевое управление и допросить там, чтобы не ездить, но я не смогла бы говорить о Ри в тот момент. Да и понимала, что мне неизвестно ничего, что хоть как-то могло бы помочь найти убийцу. Зато Олег знал зачем она поехала сюда и с кем должна была встретиться, а на допросе воспользовался конституционным правом не давать показаний. Фомин с досадой качает головой:

— Я был в точно таком же состоянии, Алина. Глотал горстями антидепрессанты и существовал как сомнамбула.

— Тогда расскажи сейчас, — прошу я. — Папин допрос потерпевшего в деле — ни о чём. Но тебе ведь известно, зачем она была здесь в тот день?

Олег смотрит пристально, не мигая. У него карие глаза, тёплые — цвета молочного шоколада, и такого же цвета волосы. В сочетании с золотисто-оливковой кожей они всегда казались Ринке восхитительными. Её смерть изменила и его тоже — из взгляда навсегда исчезло веселье, а лицо стало бледней. После моего вопроса губы Фомина подрагивают всего раз, но потом он отвечает:

— На открытие отеля планировалась рекламная кампания. Чтобы не тащить сюда весь отдел маркетинга, Ри хотела сама встретиться с кем-то кого ей порекомендовали как лучшего из специалистов.

— Кто порекомендовал? — цепляюсь к новой детали я.

Теперь я сама впилась в пальцы Фомина так, словно он в любую секунду может сбежать. Тот, с кем Арина встречалась в тот день, мог бы быть убийцей. И он не допрошен.

— Не знаю.

— А кто — специалист?

— Тоже не знаю. Кажется, они так и не встретились, и рекламной кампании толком не было. Нам всем было не до этого, — разочарованно выдыхает собеседник и с отчаянием добавляет: — Неужели ты думаешь, что я сам не пытался докопаться до правды?

Было бы проще, если бы в детализации телефонных вызовов Ри был хоть один незнакомый номер. Или если бы пароль облачного хранилища не оказался изменен. Или если бы год назад на осмотре тоже присутствовал кинолог и собака нашла телефон Рины. Если бы. Глаза Олега предательски блестят. Мне казалось, что он держится, но на самом деле — так же страдает, как я.

«Последний раз, — тихо просит Ри. — Всего один. Пожалуйста».

Я не противлюсь поцелую. Позволяю Олегу запутать пальцы в моих волосах и не выдергиваю свою руку из его ладони. Но в этот раз, как и в предыдущий — это чистая механика. Без землетрясения в груди. Без бьющего тяжелым набатом сердца. Просто поцелуй. Мокрый и безвкусный. Долгий. Тянущийся лишившейся сахара жвачкой. Поэтому, едва Олег позволяет отстраниться, я решительно произношу:

— Дальше каждый из нас пойдёт сам. И справится каждый — сам. Не звони больше, и не приезжай, хорошо?