Глава 24. Форменный галстук

Control — Tedy

К утру диван перестает казаться неудобным, и я дорого отдала бы за то, чтобы поспать еще. Проснувшись утром под теплым пледом, Семенова я рядом не обнаруживаю. Но судя по полосе света из кухни, шуму воды и шкворчанию еды на сковороде, догадываюсь где его искать.

«Знаешь, Ли, мне кажется, за эту неделю вы с Костей доказали, что вполне способны с комфортом ужиться вместе, — осторожно подмечает Рина. — Он почти сумел заменить тебе меня».

— Мне не нужна замена, — шепчу я в ответ, выбираясь из-под пледа. — Тем более такая ехидная и несерьезная. И вообще он вчера признался, что между нами всё равно ничего не получится, ты же слышала?

Заглянув на кухню, желаю доброго утра обтянутой футболкой широкой спине, маячащей у плиты. Отправляюсь умываться и чистить зубы. С тех пор, как сестры не стало, каждый взгляд в зеркало вызывает странные чувства. Легко представить, что отражение — это Ри, словно она всё ещё существует не только внутри моей головы, но и где-то там, за стеклом. Она поддерживает это ощущение, продолжив делиться размышлениями:

«Может он сказал это в надежде, что ты попробуешь его переубедить?»

— Не говори глупостей. Я впервые с ним согласна. Между нами и правда ничего не получится. Опер и следователь — худшее из клише. — отчеканиваю я, вытащив изо рта зубную щетку и выхожу из ванной, чтобы не продолжать этот разговор.

На столе меня ждет тарелка с яичницей-болтуньей и кофе с медом и молоком, а за столом — уже уплетающий свою порцию Костя. Вопреки тревожным ожиданиям, он не напоминает о вчерашнем. Шуша умывает мордочку в клетке на подоконнике. От этого и в кухне, и внутри меня воцаряются уют и тишина.

— Я отобрал для тебя список потенциальных подозреваемых, — прожевав, сообщает Семенов. — Получилось двадцать пять человек. Все работают в органах больше десяти лет и были в городе в момент обоих убийств. Напротив каждого имени пометки с дополнительной информацией.

— Тимофеи или Тимуры среди них есть? — От кусочка яичницы на вилке идёт пар, и я дую на него на всякий случай. — Ты подозреваешь кого-то конкретного?

— Нет, — Костя качает головой. — Честно говоря, я вообще не верю, что это может быть кто-то из них. Такие вещи сложно уложить в голове.

Он привык судить людей по себе. Привык считать, что все вокруг тоже честные и правильные. Что все сотрудники полиции мнят себя супергероями, как он сам. Но я не хочу стать той, кто откроет ему глаза и расскажет о том, что мир несправедлив и ужасен. Даже странно, как Костя умудряется оставаться идеалистом при его-то должности.

— Проверю твой список, может что-нибудь в голову придет. А ты поищи мне этого таинственного маркетолога, ладно?

Костя кивает и убирает посуду со стола. Может мне только кажется, но что-то между нами изменилось. Больше не не хочется поддевать его. Не хочется спорить.

«Просто ты теперь ему доверяешь», — подсказывает Ри, когда я одеваюсь, но она не права.

На самом деле я не доверяю никому. Ни коллегам, расследовавшим дело, в котором, как выяснилось, не достает половины документов; ни экспертам, не обнаружившим следов; ни свидетелям: как допрошенным, так и недопрошенным; ни даже противоречивым подсказкам сестры. А Семенову я не доверяю втройне. Когда в машине он вручает мне список потенциальных подозреваемых, первым делом ищу в нём его фамилию, а не обнаружив, заявляю:

— Ты не включил себя, хотя подходишь по каждому из пунктов.

— Прекрати, Мальвина, это уже не смешно, — фыркает Костя и закатывает глаза точно так же, как Тони Старк во вчерашнем кино.

Но я демонстративно дописываю его имя от руки в конце таблицы, несмотря на то что писать, уложив листы на коленке, не очень удобно.

— Сколько лет ты в полиции работаешь? — уточняю я, когда Камри останавливается у следственного отдела.

— Подозреваешь — вызывай на допрос повесткой, как положено, — заявляет Семенов и добавляет с ехидной ухмылочкой: — И учти: я приду на него с Князевой.

Теперь уже я закатываю глаза и, не прощаясь, выхожу из машины, понимая, что при таких условиях вызывать Костю на допрос бесполезно. Новая встреча с его заносчивой полу-бывшей не доставит мне абсолютно никакого удовольствия.

Поиски маркетолога делегированы Семенову и после совещания я погружаюсь в работу со списком потенциальных подозреваемых. Приходится признать, что Костя постарался на славу: указал в графе с заметками все известные ему сведения о наградах, взысканиях, отношениях в коллективе, проблемах со здоровьем или в семье.

Взгляд цепляется за имя участкового — Евгения Белякова. Именно он работал по делу Власовой. На месте убийства Арины был другой сотрудник, и его Костя почему-то в список не внёс. Зато Беляков год назад был в городе, работает в органах достаточный срок… Воображение рисует его душащим жертву, но картинка тут же рассеивается — полный и грузный участковый точно не перенес бы долгую погоню по кладбищу, а значит — это точно не он.

Метод «от жертвы к убийце» не приносит результатов, и я пытаюсь искать «от убийцы к жертве». О чем он думал? Каким был его мотив? Он ведь явно не сумасшедший, бездумно убивающий беззащитных девушек. И не маньяк. И если даже серийник, то очень странный. По статистике их мотивация укладывается в четыре группы: похоть, гнев, власть и финансовая выгода. Так почему он решил убить Рину, а потом — Сашу? И кого выбрал бы следующей жертвой?

«Тебя, — невозмутимо сообщает сестра. — На Сашиных похоронах он не сводил с тебя взгляд. Поэтому я и прошу не искать его и держаться поближе к Семенову».

— Я, наоборот, предпочла бы держаться от Семенова подальше. — Отодвинув список, я достаю из сейфа стопку материалов. — И как только проводку починят, предпочту следовать этому плану.

Даже если Костя и не убийца, он — отвлекающий маневр. За две недели, прошедшие с моего появления в отделе, я почти не приблизилась к раскрытию убийства. Только хожу вокруг да около и выясняю противоречивые отношения с Семеновым. Хватит. Что бы между нами ни происходило, я выполню то, зачем приехала сюда и навсегда уеду. А об этом городе постараюсь забыть, как о страшном сне.

До вечера работаю по материалам проверки — опрашиваю двух свидетелей и осматриваю оставшиеся вещественные доказательства. Уведомляю Деклешева об окончании следственных действий и допечатываю обвинительное заключение, а когда за окном начинает темнеть, несу подшитый том на проверку Осипову — за неимением у Крылова ставки заместителя Данил часто исполняет его обязанности.

— Оставляй, Алин, я посмотрю, как освобожусь, — кивает он, не отрывая взгляда от документов на столе, но в дверях кабинета останавливает неожиданным вопросом: — А по первому убийству есть прогресс?

— Так себе, — признаю я и настораживаюсь. Если Данил вспомнит о прошлогоднем деле, то сам может стать инициатором их соединения. — Лицо пока не установлено, но я работаю.

Вопреки тревожным ожиданиям, коллега, снова уткнувшись в документы на столе, произносит:

— Ясно. Говори, если вдруг помощь нужна.

Надеюсь мой вздох облегчения ему не слышен. Хватит с меня помощников. То, что убийство Рины до сих пор не раскрыто, расстраивает и злит. Действия убийцы плохо укладываются в привычную логику. Отсутствие в деле документов вызывает дополнительные подозрения. Мог ли тот, кого я ищу, иметь к нему доступ? Тогда он вообще не из полиции, а из следственного комитета. Представляю, как на каждом утреннем совещании убийца смеётся над моей беспомощностью со стороны. И кто это? Осипов? Тетерин? Серегин? Скворцов? Светочка? Чушь какая-то.

Вернувшись за стол, устало ерошу волосы и чертыхаюсь, поняв, что подцепила этот дурацкий жест у Семенова. Но что если я, как он, просто не могу поверить, что убийцей мог стать кто-то из моих коллег и из-за этой предвзятости не замечаю чего-то очевидного?

«Иди домой, Ли, — предлагает сестра. — Ты устала и почти весь отдел уже разбежался. С утра будешь думать об этом — на свежую голову».

Но навязчивые мысли не так-то просто отложить на потом. Поэтому, шагая домой по морозной улице, я кручу в голове список возможных убийц: шестеро коллег, двадцать пять сотрудников полиции с учетом Семенова и вычетом Белякова, неизвестный маркетолог и, возможно, кто-то еще, кого я не учла.

К вечеру вода в лужах превратилась в сверкающий под фонарями лед, а дневная капель усыпала крыши домов длинными сосульками. Воздух пронзает легкие холодом. Пальцы мерзнут даже в варежках — приходится сунуть одну руку в карман, а второй греть нос.

Небо беззвездное. Тишина вокруг почти осязаема, лишь ветер шелестит и воет в водопроводных трубах и редкие машины шуршат по обледенелой дороге. Место Камри Семенова на парковке у дома пустует. Не став ему звонить, я поднимаюсь к себе и застаю в квартире электрика:

— Вовремя вы, — он утирает лоб испачканной в пыли рукой. — Как раз закончил и подключил всё — принимайте работу.

Осматриваюсь в прихожей. Здесь снова светло. Мешков со строительным мусором больше нет. Стены испещрены сетью серых вен штукатурного раствора. В пыльном зеркале моё отражение: шерсть шарфа и ресницы покрыты белым инеем, а кончик носа и щеки залиты ярким румянцем. Квартира остыла за неделю, но пройдет несколько часов, и она прогреется до комфортной температуры. Как мало мне, оказывается, нужно было для счастья.

— Спасибо, — благодарю я, стягивая шапку и шарф. — Сколько я вам должна за работу?

— Нисколько. — Электрик с добродушной улыбкой разводит руками. — Все расчеты с Константином Андреевичем.

Но мне улыбаться не хочется, потому что не хочется в очередной раз быть обязанной Семенову. Приедет с работы — выясню с ним финансовые вопросы и всё верну. Заметив, что я хмурюсь, рабочий ретируется быстрее необходимого, забыв свой ящик с инструментами и вернувшись за ним через несколько минут.

«Про некоторых девушек говорят, что у них «противозачаточное лицо», — рассуждает Ри. — У тебя же лицо временами настолько смертоубийственное, что навевает на окружающих панику».

Это всегда было нашим главным различием. Но когда сестра была рядом, её свет всегда оттенял мою тьму, а когда её не стало, тьмы стало слишком много. Иногда даже я сама с ней не справляюсь.

— Жаль, что это работает не со всеми, — криво усмехаюсь я, потому что судя по шагам в подъезде и звуку поворачиваемого в соседней двери ключа исключение из этого правила только что вернулось домой с работы.

Решив не откладывать разговор с Семеновым в долгий ящик, через минуту я уже стучу в его квартиру.

— Входи, Мальвина. — Костя освобождает дверной проем, впуская меня. — Есть разговор.

От Кости тоже веет уличным морозом. Он неаккуратно бросает тренировочную сумку на банкетку, а куртку на вешалку. Скидывает туфли и, застыв напротив меня, пальцами ерошит светлые волосы. Несмотря на то, что у меня тоже есть разговор к Семенову, предпочитаю сначала выслушать его:

— Ты нашел маркетолога?

Следуя его примеру, тоже разуваюсь и иду на кухню. Соскучившаяся за день Шу встает в клетке на задние лапки и просовывает между тонких прутьев любопытный нос. Досыпаю ей корм и наливаю воды.

— Проверил, как и ты, все рекламные компании, — произносит Семенов, расстегивая верхние пуговицы рубашки. — Потом индивидуальных предпринимателей и самозанятых — среди них нужного человека нет.

— Либо он есть, но скрывает свою причастность, — пожимаю плечами я и предполагаю: — Или уходит от налогов и никак не зарегистрирован.

Костя качает головой и скрещивает на груди руки:

— Тогда он не брал бы крупных заказов, а рекламная кампания для лучшего в городе ресторанно-гостиничного комплекса — заказ крупнее некуда.

Может он прав. Это значит, что очередная ниточка привела вникуда и нужно искать новые зацепки. Внутренне досадуя из-за очередного провала, стараюсь не показывать чувств Семенову, а он выдвигает еще одну версию:

— Скорее, он мог выдать себя за маркетолога, хотя на самом деле им не являлся. Где она могла его найти?

Полицейский, маскирующийся под рекламщика? Это кажется глупостью, притянутой за уши. Зачем убийце придумывать такой сложный и не очень-то правдоподобный маневр?

— Вряд ли, — отмахиваюсь я. — К тому же, Олег говорил, что этого маркетолога Рине посоветовал кто-то из знакомых, зарекомендовав как хорошего специалиста. Знакомых у сестры было столько, что мы их до конца жизни не опросим и всё равно не найдем нужного.

Я еще не думала, где буду ночевать, решив проверить, прогреется ли к ночи квартира, а ужин в любом случае приготовить нужно. Открываю дверцу холодильника, раздумывая над тем, что лучше оттуда достать.

— Может быть, — соглашается Семенов. — Но сегодня я выяснил кое-что еще.

Он застывает прямо за моей спиной. Достаточно близко, чтобы это вызвало желание тоже замереть в ожидании. Есть в Костином тоне что-то необычное. Нерешительность? Смущение? Растерянность? Словно он сомневается в том, рассказывать ли мне о том, что узнал. Так и не вынув из холодильника ничего, я оборачиваюсь:

— Что именно?

— Их душили форменным галстуком, — тихо сообщает он, внимательно следя за моей реакцией.

Форменный галстук действительно короче обычного и шьется из нескользящей полушерстяной ткани. Жестче шарфа, но мягче галстука. И странгуляционная борозда от него, скорее всего, как раз такая — неровная. Возможно, Костя прав. Не решив, как на это реагировать, я скептически интересуюсь:

— Как ты это узнал?

Он неуверенно усмехается:

— Опытным путем. Ты была частично права насчет моих ребят: они не лентяи, но всё-таки придурки.

— Они что задушили кого-то ради этого? — Я округляю глаза, живо представив, как Родионов и Мищенко сейчас закапывают на клумбе у отдела полиции чей-то труп.

— Нет, к счастью, — вздыхает Семенов. — Как в сказке про Золушку. Передавливали друг другу руки всем подряд, пока галстук не подошел.

Жду, что голос Ри в моей голове подтвердит или опровергнет сказанное, но сестра молчит, поэтому я молчу тоже. Форменный галстук — еще один довод в пользу того, что убийца — полицейский. Их галстуки из полушерстяной ткани, а у сотрудников комитета — из полиэстера. Опять же, плащей-накидок у моих коллег нет, но есть у коллег Семенова.

— Снова примеряешь роль убийцы на меня, — легко догадывается о ходе моих мыслей собеседник и я пожимаю плечами:

— Когда ты понял всё, тогда, на осмотре, у тебя был виноватый взгляд.

Костя утомленно вздыхает и признается:

— Потому что я действительно себя виню, Мальвина. Всё, что ты говорила мне, я уже говорил себе сам. И я не убийца.

То, как пристально он при этом смотрит мне в глаза, могло бы убедить любого, но меня отчего-то не убеждает. С самого дня нашего знакомства один только взгляд на Семенова вызывает во мне массу противоречивых чувств. Это интуиция. Он сам говорил: когда знаешь ответ, а причин объяснить не можешь. Я растерянно произношу:

— Но ты мог бы им быть!

— Не каждый, кто мог бы стать убийцей, становится им, Мальвина. — Костя хмурится и делает короткий шаг, еще сильней сокращая расстояние между нами. Голос его становится тише и ниже, всего на герц, но у меня от этого тона по коже от локтей до запястий бегут мурашки: — А реши я тебя задушить — легко справился бы без галстука. Откровенно говоря, иногда ты ведешь себя так, что я очень этого хочу и с трудом сдерживаюсь.

— Мне стоит тебя за это похвалить? — глухо интересуюсь я, не отрывая взгляда от его лица.

Костя смотрит на меня решительно, без улыбки. Серо-голубые радужки полностью скрылись за темными зрачками. Он так близко, что я кожей ощущаю тепло его тела. Отшатнуться бы назад к холодильнику, но ноги приклеились к полу и отказываются шевелиться. Стою перед ним, как загипнотизированная. Семенов мог бы быть убийцей. Точно мог бы. Не уверена, что смогла бы сопротивляться, реши он убить меня прямо сейчас.

— Не хвали, — выдыхает он, и просит: — лучше поцелуй еще раз.

Строго говоря, в тот, первый раз Костя сам меня целовал, но момент не располагает к бюрократии. Я ведь уже знаю, какими бывают его поцелуи, и от одного только предвкушения бросает в жар. Тело перестает подчиняться и, ведомое инстинктами, приподнимается на носочки, чтобы быть ближе к Семенову.

В следующую секунду губы находят губы. Теплая ладонь ложится на мою талию, а вторая — зарывается в волосы, вынуждая запрокинуть голову. Ноги подкашиваются, и я цепляюсь за плечи Семенова, чтобы остаться в вертикальном положении. Поцелуй получается таким страстным и головокружительным, что не только пол плывет под ногами, а само сознание растекается причудливыми узорами и тает, не в силах выдать ни одной связной мысли.

Закрываю глаза, позволив себе на мгновение полностью отпустить контроль. Отдаюсь ритму пульса, стучащего в висках, и гудению крови, мчащейся по венам с невероятной скоростью. Глажу обтянутую рубашкой широкую спину. Дышу через раз, стараясь не думать о том, насколько сильно то, что происходит между нами сейчас отличается от всего, что я испытывала до этого. Настолько сильно, что это меня пугает. Слишком сладко и горячо. Слишком волнующе. Слишком неправильно.

Потому что вместе с обжигающим желанием я чувствую еще кое-что. Абсолютно иррациональный страх. Ледяной и липкий, он окатывает меня ведром холодной воды. Мышцы моментально сжимаются, превращаясь в тугие и жесткие пружины.

Я разжимаю пальцы и с трудом прихожу в себя. Отстраняюсь, обнаружив себя прижатой спиной к твердой дверце холодильника. Встретившись с Костей затуманенным взглядом, привожу в норму дыхание и одергиваю свитер, отчего-то съехавший с плеча. Сложно будет снова солгать о том, что поцелуй был отвратительным, поэтому я даже не пытаюсь. Честно признаюсь:

— Мне не до отношений, Костя. Им просто сейчас нет места в моей жизни, и я не хотела бы ничего усложнять.

— Мне тоже, — кивает он. — Честно говоря, я тебя даже немного опасаюсь. И работа всегда будет для меня первостепенной. Но некоторые вещи сложно поддаются контролю.

Вряд ли Семенов чувствует то же, что и я только что. Но в остальном я с ним согласна. И понятия не имею что делать с клубком противоречивых мыслей и образов в голове? Что делать с остаточной паникой и жаром внизу живота, стекающим ниже и ниже обжигающей лавой? В любом случае всё это несвоевременно и неправильно. Особенно сейчас, когда Костя так близко. Отстраняюсь от него и сообщаю безэмоционально:

— Я пойду к себе.

— Останься на ужин, Мальвина, — с усмешкой просит Семенов. Для него всё это игра, очередное несерьезное увлечение, невовремя сорвавшийся с удочки трофей. — Хочешь я даже сам его приготовлю?

— Хочу, чтобы ты озвучил мне сумму, которую я должна электрику за работу, — бросаю я, торопливо собирая вещи.

— Озвучу, если останешься, — легко парирует Костя.

Улыбка на его губах сбивает с толку. Мне ведь действительно очень хочется остаться, и осознание собственной слабости вызывает злость на себя, на него и на ситуацию в целом. Еще и беспокойство, которому я никак не могу найти объяснения, добавляет масла в огонь.

— Кость, это не смешно! — Я убираю с полки в ванной шампунь и зубную щетку, ужасаясь тому, насколько успела обжиться в этой квартире за неделю. — Отношений между нами не получится, а работа потом превратиться в кошмар. Следователь и опер — это худшее из клише.

— Тебя правда это волнует, Мальвина? Чьё-то мнение и сплетни? — он смеётся и этот смех возмущает меня еще сильней.

Он прав. Это всего лишь отговорки. Первостепенная причина в том, что я хочу заставить щупальца необъяснимого ужаса отпустить грудную клетку. Хочу понять, откуда он взялся и что с ним делать. Шоппер с вещами и клетка Шу уже в прихожей. Я обуваю кроссовки, не заботясь о смявшихся стельках и язычках. Ворчу:

— Как вообще можно быть таким несерьезным?

— Я серьезно отношусь к работе, этого достаточно, — пожимает плечами Костя.

К работе. Ещё бы. Хочется в очередной раз напомнить, что серьезность в работе не помогла ему найти убийцу Ри и Саши Власовой, но понимаю, что это глупо, потому что я и сама на этом поприще не особенно отличилась. Схватив сумку и клетку, цежу ядовито:

— Что, на всё сразу серьёзности не хватило?

Не дожидаясь ответа, выхожу и закрываю за собой дверь.