Глава 5. Шаги назад

Falling Again Антон — Захаров, Krash

С некоторых пор я сплю чутко и просыпаюсь даже от того, что телефон, поставленный в беззвучный режим, вибрирует входящим сообщением.

«Алина, поговори со мной. Пожалуйста».

Номер незнакомый и подписи нет, но я и без того знаю кто это. На часах шесть утра. Можно ведь было бы поспать еще немного, но теперь точно не усну.

«Может стоит всё же поговорить с Олегом?» — интересуется Ри, вынужденно бодрствующая вместе со мной.

— Нет уж, — сонно бормочу я в ответ. — Нам не о чем говорить.

Поворачиваюсь на другой бок и накрываю голову ещё одной подушкой. Я ведь не просто так его заблокировала. И сбежала тоже не просто так. Просто вовремя опомнилась.

«Как не о чем? — хмыкает сестра. — А я?»

— Это не смешно, Ри.

В комнате серо и сумрачно. Осенью вставать по утрам — настоящая пытка. Особенно, если ночью спалось плохо, а думалось о таинственном убийце — очень даже хорошо. Я так и не нашла никаких зацепок, но не собираюсь сдаваться. Олег, видимо, тоже — не получив ответа на сообщение он звонит. Приходится ответить. Как минимум для того, чтобы зловеще поинтересоваться:

— Ты время вообще видел?

— Я видел, что ты в сети. Не подумал про разницу во времени. Я со вчерашнего дня в Москве, а здесь ещё вечер. Извини. — Олег и сам удивлён тому, что я взяла трубку. Но зная, что я как взяла, так и положу, он торопливо произносит: — Тебе не следовало уходить, не поговорив. Почему ты заблокировала меня и не отвечаешь?

— Не думаю, что разговор мог бы что-то исправить. Мы не должны были…

Не подобрав произошедшему подходящего определения, я нехотя сажусь на кровати. Включаю ночник. Шуша, разбуженная светом и моим ворчанием, выбирается из пластикового домика. Держась за прутья клетки, крыса внимательно смотрит на меня красными бусинами глаз.

— Значит, злишься? Винишь меня? В этом всё дело? — допытывается он.

Сложно сказать, кого я виню больше. Его? Себя? Ринку?

«Я правда думала, что раз вы оба страдаете после моей смерти, так будет лучше», — смущенно оправдывается Ри.

В её словах присутствует логика. Вот только спать с женихом погибшей сестры — не самая лучшая идея. Всё как-то само собой произошло, словно в густом и зыбком тумане. Я эту ночь толком не запомнила даже. Но проснувшись в квартире Олега, разглядывая их с Ариной совместное фото на прикроватной тумбочке, поняла вдруг, что из той комы, в которой я существую, следует выбираться. Тогда и начала действовать.

— Это было ошибкой, Олег. Дурацкой и глупой ошибкой…

— Не было, — с отчаянием в голосе перебивает он. — Нас обоих тянуло друг к другу. Ты боишься осуждения? Неодобрения? Чужих упреков?

— Ничего. Я. Не. Боюсь, — выговариваю я по слогам, на случай если он не понял. — Не нужно мне больше звонить в шесть утра. И вообще — никогда не нужно.

Положив трубку, долго невидящим взглядом пялюсь в стену. Если нас и тянуло друг к другу, так только потому, что каждый считал, будто сумеет таким идиотским способом заполнить сквозную дыру внутри. Она образовалась в тот момент, когда в свежую могилу с глухим шуршанием сыпалась сухая земля. Тогда осознание страшной действительности пришло и накрыло одномоментно огромной морской волной, как в обратных течениях, несущих жертву на глубину. Захлебываясь, я барахталась так почти год.

«И что, тебе совсем не понравилось? — осторожно интересуется Ри. — Олег всегда был… весьма неплох».

Она сама подталкивала меня к нему. Убеждала, что станет легче. В какой-то мере стало — ведь именно этот шаг стал отправной точкой, после которой я нашла в себе силы плыть против течения. В любом случае, продолжать общение с женихом Рины в мои планы не входит:

— Если в близости с ним и было что-то приятное, то послевкусие легко это перечеркнуло. А то, как он надоедает теперь своими звонками, ещё и жутко раздражает. Как ты это терпела?

«Сама знаешь как. — Если бы Ри была жива, сейчас знакомо пожала бы плечами и закатила глаза. — Я всегда делала так, как было нужно, а ты — так, как хочется».

В этом она права. Если отец и мог на кого-то положиться, так это на неё. Именно Арина в угоду ему отучилась по специальности «Менеджмент в гостиничном и ресторанном бизнесе», поступила в магистратуру на «Стратегическое управление и инновационные технологии в индустрии гостеприимства» и проходила курсы по программе соответствия швейцарским стандартам.

Узнав о том, что его вторая дочь выбрала факультет юриспруденции, папа неделю со мной не разговаривал. Потом смирился, решив, что юрист в семье не помещает, но когда я устроилась в следствие, наши отношения окончательно испортились. К счастью, у него была Рина — образец послушания и дочерней преданности. Именно она должна была выйти замуж за генерального менеджера сети отелей Меркурий — Олега Фомина и полностью замкнуть на себе семейный бизнес. Должна была — до событий, произошедших год назад. Судьба распорядилась иначе и теперь никто никому ничего не должен.

В раннем звонке Олега тоже есть положительный момент (это Ринкин оптимизм во мне говорит, не иначе) — у меня появляется лишний час, чтобы откопировать краденное дело. К началу рабочего дня оригинал уже лежит в архиве так, словно никто его оттуда не уносил, а копии — дома на столе.

— Малинина? Ты сегодня рано, — заглядывает в кабинет Тетерин. — Как с расследованием?

— Пока никак, — честно признаюсь я. — Сегодня к Морозову съезжу, может он после вскрытия что интересное расскажет.

Очень рассчитываю, что Коля найдёт на теле какие-нибудь нетипичные повреждения или детали, способные пролить на произошедшее чуть больше света. Пока я ощущаю себя в полной темноте. Мне бы крохотный огонёк. Как от спички, хотя бы.

— Вряд ли. — Паша вздыхает. — В прошлом году было что-то подобное. Не помню деталей. Кажется, его Захар расследовал. Спроси у него или у Крылова. Вдруг серия…

Киваю, но понимаю, что ничего и ни у кого спрашивать не буду. О том, что это серия, мне известно и так, а объединение дел быстро рассекретит причины моего появления в отделе. Чем дольше руковод остаётся о них в неведении, тем дольше я могу искать убийцу открыто, не таясь.

Поэтому, когда Крылов на утреннем совещании интересуется у меня результатами, коротко отвечаю:

— Расследую. Хвастаться пока нечем.

Молюсь, чтобы Тетерин не ляпнул про прошлогодний эпизод, но Пашка в этот момент шепчется о чём-то с Серегиным. Федор Михалыч, вероятно, и не ждал от меня прорыва, поэтому, спокойно переходит к Скворцову, принявшись отчитывать того за волокиту.

Остаток совещания я разглядываю кружащиеся в солнечном луче пылинки и размышляю, как и почему убийца почти не оставил следов. Неужто он их в перчатках душил? И чем душил? Почему именно там? Как вышло, что никто не услышал и не увидел? Девушки ведь сопротивлялись? Или нет?

— Алин, тебя возле кабинета посетитель ждет, — предупреждает Светочка, когда я, всё ещё погруженная в раздумья, бреду по коридору.

— Посетитель? Странно, я никого не вызывала… — бормочу я, но едва заметив мнущуюся у дверей фигурку в черной куртке, понимаю, по какому поводу явилась гостья.

Она поднимает на меня взгляд и встаёт с низкой скамейки у входа:

— Вы ведь Алина Владимировна? — Голос у неё хрипловатый и дрожащий, а глаза — заплаканные. После моего кивка она представляется: — Я Юля — сестра… Саши Власовой.

Родственников жертв по таким делам можно не вызывать. В первые дни после убийства следователь нужен им больше, чем они — ему. Скрывая досаду оттого, что мне нечем обнадежить девушку, я делаю вид, что увлечена открыванием дверного замка, хотя легко могла бы сделать это наощупь:

— Проходите в кабинет.

— Нам… — начинает она, неуверенно бредя следом за мной. — Мне в морге сказали… сказали, что Сашу не выдадут без вашей справки.

— Верно сказали. — Я со вздохом сажусь за стол, а Юле киваю на стул для посетителей. — Но я не могу выдать разрешение на захоронение, пока не будет готова судебно-медицинская экспертиза по результатам вскрытия.

Следовало сформулировать фразу иначе — собеседница морщится, словно от боли. Весь мой такт и сочувствие испарились куда-то, когда передо мной сидит человек, переживающий то же самое, что год назад пришлось пережить мне. Наверное, Юле стало бы легче, если бы я рассказала. Но я смотрю, как поникли её плечи, как дрожит подбородок и молчу.

— Там говорят, что экспертиза готова, — Власова прижимает к груди ладонь, словно это поможет удержать рыдания, которые вот-вот оттуда вырвутся, но продолжает: — А ещё — что для разрешения на кремацию нужна отдельная справка.

Надо же, Морозов тоже не любит незакрытые гештальты. Быстро он успел и вскрытие произвести и экспертизу подготовить. Еще бы толк от этого был. А девушку, сидящую напротив, мне снова приходится разочаровывать:

— Простите, Юля. — В горле отчего-то тоже скребет наждачной бумагой, и я вынуждена откашляться. — Я не могу выдать вам такой справки.

В такие моменты ненавижу свою работу. За вот это неправильное и ненужное ощущение вины. Оно медленным и жгучим ядом отравляет день, который ещё только начался. Девушка за столом готова расплакаться:

— Мы с Сашей… понимаете… обсуждали раньше… и она хотела, чтобы её кремировали. Для неё это было важно.

Мы с Риной тоже обсуждали такое, да и не только такое — всё на свете. Люди, с восторгом рассказывающие о том, что нашли свою вторую половинку не представляют каково это, когда твоя половинка уже родилась вместе с тобой. Мы не только поддерживали, мы дополняли друг друга. И сейчас я ластик без карандаша, ключ без замка, лак без кисточки или фонарик без батарейки — лишенная смысла.

— Понимаю. — Виновато поджав губы, я стискиваю в пальцах ручку так, что рискую её сломать. — Но в таких случаях, как ваш, я не могу дать такого разрешения. Тело — одно из доказательств…

Замолкаю, потому что в этот момент в кабинет врывается Скворцов. В одной руке у коллеги неизменная кружка, в другой — телефон, прижатый к уху. Захар громко смеётся какой-то шутке, которую только что услышал от собеседника. Как же не вовремя он притащил сюда свою жизнерадостность! Я стреляю в соседа по кабинету таким убийственным взглядом, что его широкая улыбка тут же гаснет, а сам он, пятясь назад, отчаливает обратно в коридор.

Но это не помогло: дыхание Юли учащается, она часто моргает, а в мигом заблестевших глазах отражается холодный свет офисных ламп. А ведь я ещё ей про вероятность эксгумации[1] не рассказала. И, пожалуй, не стану, потому что она уже услышала в моём молчании нечто гораздо более страшное, представила и сделала выводы.

— Ничего вы не понимаете! — в отчаянии восклицает Власова. — Сашка всегда была такой яркой, милой и обаятельной! У неё не было врагов, совсем! Таких как она не убивают!

Слёзы всё же льются из покрасневших глаз ручьями, и Юля закрывает ладонями лицо. Плечи содрогаются от рыданий, сдерживать которые она больше не в силах. Мне тоже становится тоскливо до крайности. Сердце сжимается от ощущения потери и пустоты там, где когда-то занимала своё место сестра — интуитивно понимающая и эмоционально связанная со мной настолько, насколько никогда не будет связан никто другой. Я тоже сейчас расплакалась бы, если бы умела.

Часы в голове тикают оглушительно. Я ведь с таким трудом выплыла, считая, что сумела убраться подальше от той вязкой трясины, которая тянула на темное дно. Сейчас я пячусь назад в это бескрайнее болото так же, как Захар только что — в коридор. Шаг назад. Ещё один. И ещё. Занятая собственными переживаниями собеседница не видит, как я прикрываю веки и сжимаю край столешницы до боли в пальцах. Не слышит, как учащается моё дыхание. Не чувствует, что моя топь куда глубже и страшней. Если только чудовищность и невыносимость страданий вообще поддаётся сравнению.

«Т-ш-ш-ш, я здесь Ли, — раздаётся в голове сквозь громоподобное тиканье. — Я с тобой. Я рядом. Сейчас и всегда».

Грохот в сознании стихает. Дыхание выравнивается. Я прихожу в себя до того, как Власова успокаивается и, утирая слёзы, поднимает на меня опухшее лицо. Мой ответ получается спокойным и почти бесстрастным:

— Я понимаю чуть больше, чем вы думаете, Юля. Дайте немного времени. Сегодня я ознакомлюсь с результатами экспертизы и постараюсь рассмотреть возможность кремирования. Не могу ничего обещать, но сделаю всё, что в моих силах. И я найду её убийцу. Обязательно найду, чего бы мне это ни стоило.

Звучит пафосно, но суть не в словах. В самом моём тоне столько искренней убежденности и решимости, что даже не зная правды об Арине, Власова чувствует их. Догадывается, что за моими словами есть нечто глубоко личное.

— Это вообще можно пережить? — тихо спрашивает она, продолжая всхлипывать.

— Это нужно пережить. — Избегая смотреть ей в глаза, я пялюсь в монитор. Там то самое разрешение на захоронение, но сфокусировать на нём внимание получается с трудом. Поэтому я с непроницаемым лицом повторяю ложь, которую год назад все, кому не лень, повторяли мне: — Со временем станет легче.

После ухода Власовой, я какое-то время сижу за столом, тупо уставившись в одну точку. На самом деле время не лечит. Оно просто учит нас жить с болью внутри, вплетает её в ежедневный быт, делает привычной, родной и обыденной.

— Ты чего, Малина? Сломалась? — интересуется Скворцов и машет перед моим лицом ладонью.

И только в этот момент я вообще замечаю его присутствие. Трясина за моей спиной никуда не делась. Ещё крохотный шажок назад — и всё, оступлюсь, затянет. Но я снова пойду вперед.

[1] Эксгумация — это извлечение останков из могилы для перезахоронения или проведения судебно-медицинской экспертизы. Может проводиться по требованию правоохранительных органов в рамках расследования.