46. Малина

Лениво верчу перед собой стеклянную чашку с давно остывшим фруктовым чаем. Вокруг густой желтоватый полумрак, диванчик мой завален расшитыми подушками. Машка рядом забралась на сидение с ногами, пользуясь тем, что мы выбрали самый дальний укромный столик в какой-то чайхане, на которую набрели спустя пару часов бессмысленных скитаний по московским улицам. Мне необходимо было проветриться и хоть чуть-чуть прийти в себя.

Сейчас уже основная истерика отступила, оставив после себя вакуум и душевное онемение.

Я стараюсь не думать ни о самом Эмиле, ни о его поступке с точки зрения морали, чувств и доверия, потому что это верный путь опять сорваться в рыдания.

Я сижу и всего лишь пытаюсь хоть как-то вообразить, что же мне теперь делать.

Кажется, все двери передо мной разом захлопнулись, больно щелкнув по носу. Я в черной промерзлой комнате без выходов и входов. Совершенно одна.

И пока я только точно знаю, чего не хочу.

Я не хочу его больше видеть. Я не хочу рядом с ним жить. Я не хочу возвращаться в универ ближайшую вечность.

И мне плевать насколько это логично и осуществимо, потому что сейчас эти три условия ощущаются физической необходимостью для дальнейшего выживания.

Я озвучиваю их Маше.

Она задумчиво хмурится, отламывая десертной вилкой пахлаву. Я встряхиваю кружку в своих руках и зачарованно наблюдая за танцем чаинок.

— Ты бросишь универ? Ты серьезно? — начинает вслух раскручивать свои мысли по этому поводу Машка, — Маль, не надо! Это ты так на эмоциях говоришь!

— Нет, я совершенно серьезно, — отзываюсь глухо, — Может не прямо брошу… Переведусь, возьму академ. Надо будет обдумать, сходить в деканат…Попозже сделаю, — тихонько вздыхаю.

— А мама что на это скажет? Ты кстати вообще собираешься ей рассказывать, что произошло? — спрашивает Маша.

Отрицательно мотаю головой, кусая губы. Машка возмущенно фыркает.

— И что? Караеву это просто так с рук сойдет? Вроде как ничего не было?! Нет уж! Ты обязана его сдать!

— Чтобы что, Маш?! — поднимаю на нее воспаленные от слез глаза, — Чтобы все это мусолить еще и дома? Чтобы даже его мелкие сестры и их няня знали, что он на спор со мной переспал и показал голую всему универу? — мой голос начинает ломко дрожать, и приходится взять паузу и шумно втянуть воздух, чтобы продолжить, — Ну и… поругает его отец и что дальше? Да и самое страшное… — снова сбиваюсь, переходя на полушепот, — А вдруг даже не поругает?! Ну типа я сама виновата и… — сглатываю, чувствуя, как мерзкий озноб прокатывается вдоль позвоночника, — Еще и мама Назару Егоровичу буквально в рот смотрит. Если он выберет сторону сына, то я практически уверена, что и она… Боже…! — закрываю лицо руками, — Маш, вот такого унижения я точно не переживу. Я лучше съеду и забуду про все это как страшный сон. Придумаю уж какую-нибудь нейтральную причину. Не знаю…

— Не верю, что родная мать способна на такое, — роняет Маша.

Опустив ладони, я молча на нее выразительно смотрю.

Нет, я далеко не уверена, что мама действительно так поступит. Но проблема в том, что я в принципе не уверена в ней как в родном человеке.

Она оставила меня бабушке совсем маленькой, и всю свою сознательную жизнь я видела ее только по видеосвязи и праздникам. Конечно за исключением последнего года, когда бабушка умерла.

И вот эта неуверенность в ней, зыбкость….

Я сейчас слишком ранена, чтобы проверять еще хоть чьи-то чувства на прочность.

Ловлю себя на том, что в моменте Эмилю я верила даже больше, чем ей.

А это его “у тебя есть я” утром…О! Какая же я наивная дура!

От воспоминаний, как сразу поплыла, передергивает болезненным уколом, прошедшим прямиком через сердце. Усилием воли заставляю себя мгновенно думать о другом. Иначе опять разревусь.

— И куда же ты съедешь? — тем временем спрашивает Маша, помогая выплыть из опасного омута собственных мыслей.

— Ну… — рассеянно глажу салфетку, — Вообще у меня есть квартира в Москве. Вернее, она моя и мамы, но мама обещала ее переписать только на меня, так что… Правда, там сейчас живут арендаторы. И по договору мы обязаны предупредить их за месяц до выселения. Так что надо лишь придумать, где провести этот чертов месяц. В доме Караевых я ни дня оставаться не хочу.

— Слушай, ты можешь пожить у меня, — предлагает Машка. Она снимает крохотную двушку с девочкой из своего города на севере Москвы, — Я с Юлькой договорюсь, без проблем!

— Правда? — смотрю на нее с надеждой.

— Да, конечно, — активно кивает подруга.

— А можно прямо с сегодняшнего вечера? — нервно сминаю салфетку.

— Естественно, — расплывается Маша в улыбке.

— Ой-й! Спасибо, Машунь! — я впервые за последние часы чувствую что-то похожее на облегчение.

Кидаюсь обнимать подружку. Тискаемся.

— Тогда так… — быстро строю я план, — Сегодня как раз прилетает моя мама с Назаром Егоровичем. Надо посмотреть, во сколько точно… Я поеду к ним, покажусь, придумаю что-нибудь, соберу вещи и приеду к тебе, ок?

— Ок, а Караев? — поглядывает на меня Маша, — Не боишься с ним пересечься?

Поджимаю губы, прежде чем ответить. Сердце заполошно скачет от одной фамилии Эмиля, произнесенной вслух.

— Я не знаю как еще сделать, чтобы не вызвать подозрений. Да и… Пересечемся… И что? Он ни за что не сдаст себя перед отцом. Мне кажется, что Назар Егорович — вообще единственный человек в мире, чье мнение ему реально важно.

— Ясно, ну тогда отличный план, — соглашается Маша, — Давай смотреть во сколько у них точно прилет, чтобы случайно без родителей на Караева не наткнуться?

— Давай, — киваю я, смахивая блокировку с экрана телефона.

***

Да, план действительно казался отличным, когда я наспех составляла его у себя в голове.

Правда при этом полностью я игнорировала одну "маленькую" деталь — мою реакцию на Эмиля.

И сейчас, сидя в столовой чётко напротив Караева — младшего, расплачиваюсь за это.

Я не то, что не могу есть… Даже стакан с водой в моей руке так заметно дрожит, что я не рискую к нему прикасаться.

Щеки, шею и зону декольте покрывают нервные пятна, глаза сухо колет слезами, а взгляд мечется по столовой, лишь бы смотреть куда угодно, только не на него.

Я приехала к самому ужину и не смогла переговорить с матерью до этого. Общей трапезы было не избежать. В ушах так шумит, что я не слышу ни одного слова из рассказа мамы о том, как они слетали в свое свадебное путешествие.

Еще и Эмиль…Смотрит.

Нагло, тяжело, в упор, тоже не притрагиваясь к еде.

Будто только и мечтает, чтобы все заметили его нездоровое ко мне внимание и спросили в чем дело.

Мама сыплет восторгами. Лиля спрашивает про рыбок на фото. Диана украдкой палит в свой телефон. Назар Егорович, лениво улыбаясь, добавляет детали к рассказам мамы. А я неспешно умираю, сидя напротив его сына и остро ощущая его горящий взгляд на себе.

Я бы послала его, но у меня онемели губы. Вообще все занемело внутри после этого утра.

Когда Анна, экономка, приносит горячее, я наконец решаюсь. Куда уж больше тянуть?

— Мам, слушай, я хочу пожить у Маши, своей одногруппницы, эту неделю. У нее соседка съезжает, и она остается одна в квартире. Там как раз и к универу ближе, и вообще… — вру я ломким голосом, не придумав ничего не лучше, — Можно же?

— Хм-м-м, — тянет мама, не сразу переключаясь со своих красочных отпускных рассказов на мою просьбу, — Ну…

— Ты никуда не поедешь, — вдруг глухо отрезает Эмиль.

Таким голосом, что все вокруг разом замолкают, удивленно уставившись на него.

Рвано вдыхаю. Пальцы нещадно комкают салфетку. Смотрю в тарелку, а не на него. Не могу на него.

— Почему?! — тонко интересуюсь. С вызовом.

— Я не дам тебе сбежать, — выдаёт.

Не выдерживаю — вскидываю на Эмиля взгляд.

Это сразу так больно! Что в моих глазах моментально набухают слезы, а пульс жарко взрывается, пока смотрю на мужское лицо напротив. Такое внешне красивое лицо. Принадлежащее такому мудаку…

— А если расскажу, м? — сиплю, дергая бровью.

У Эмиля желваки прокатываются по щекам, взгляд становится совсем уж резким, почти отчаянным. Сверлит меня своими черными глазами насквозь. Повисает пауза.

— Вы о чем говорите? — вклинивается Назар Егорович, хмурясь.

Молчу, кусая щеку изнутри.

— Думаешь, я этого боюсь, Малина? — хриплым полушепотом заявляет Эмиль, смотря на меня исподлобья, — Да я сам расскажу хоть сейчас. Но ты не сбежишь.