47. Малина

Обещание Эмиля все выложить прямо сейчас, за столом, воспринимается не просто угрозой, а настоящей катастрофой.

Ошпаривает липкой, тягучей паникой, когда обвожу присутствующих быстрым взглядом.

Девчонки застыли, на лицах — оживлённый интерес. Мама кажется встревоженной, Назар Егорович нахмурился и весь подобрался как матерый хищник перед прыжком, а Эмиль все так же прожигает меня горящим взглядом, в котором мне чудится вызов.

Игра…

Для него все это было игрой и продолжает ею быть. Он готов легко шокировать родных, беря меня на слабо и даже не принимая в расчет, какое это для меня дикое унижение. Рассказать им всем, какая я наивная дура!

Ну конечно… Дура ведь здесь я, а не он!

Внутренняя дрожь перекидывается на лицевые мышцы, и я с трудом ее гашу, стиснув зубы. Не хватало еще трясущегося подбородка…

— Не смей! — беззвучно бросаю Караеву-младшему, пытаясь глазами передать, как мне хочется это проорать.

— Тогда не уезжай, — артикулирует в ответ, выразительно ведя бровью.

Чувствую, как все лицо мое горит бордовым. Я не знаю, что делать, что сказать. Тем более при всех.

— Ненавижу тебя, — шевелю губами, наблюдая, как картинка перед глазами расплывается от набегающих слез.

У Эмиля на это только ноздри заметно раздуваются. Смотрит исподлобья как бык на красную тряпку.

— Так, с меня хватит, — взрывается раздражением Назар Егорович, — Я все надеялся, что показалось. Но похоже не показалось… Диана, Лиля, вы уже поели? Идите в свои комнаты.

Послушная Лиля сразу подскакивает со стула, Диана издаёт недовольный вздох, но тоже встает. Паника моя достигает высших отметок, срывая пульс на нитевидный.

— Я тоже пойду… — силюсь встать.

— Нет, Малина, ты останешься, — в приказном тоне отрезает Назар Егорович, — И вы вместе мне объясните, что тут происходит. Если вы думаете, что я не знаю, что вы тут две недели одни прожили, вы сильно ошибаетесь. Но я думал, что ты, — и он переводит пытливый взгляд на сына, — просто потакаешь сестрам в их желании побыть с матерью. И все… — берет тяжелую паузу, постукивая пальцами по столу. Эмиль смотрит ему в глаза, не мигая. С такой же лихорадочной горячностью, как только что глядел на меня, — Так это единственная причина, по которой ты их отослал? Или есть другая? — вкрадчиво интересуется Караев-старший, — Советую прямо сейчас сказать правду… Чтобы минимизировать последствия… Ты меня услышал?

Эмиль молчит, выдерживая с отцом зрительный контакт еще пару секунд. А затем, скользнув по мне глазами, с невозмутимым видом принимается разрезать мясо в своей тарелке.

— Не понимаю, о чем ты, — бросает ровно.

— Ах, не понимаешь…! — глухо рычит еще больше взбеленившейся Назар Егорович, и переключает внимание на меня, — Малина, ответь мне пожалуйста…Он… Что? — неожиданно сглатывает, прежде чем продолжить заметно севшим голосом, — К тебе приставал?!

У меня из рук падает вилка, которую я до этого нервно крутила между пальцами.

От того, насколько это предположение близко и одновременно бесконечно далеко от истины, внутри все разрывается на кровавые ошметки.

Еще и мамино шокированное, вмиг побледневшее лицо, хмурое сопереживание в глазах Назара Егоровича и застывший в ожидании взгляд Эмиля. Нет, это уже все слишком…

Слишком для этого ужасного дня. Не хочу ничего обсуждать, рассказывать, видеть и слышать никого не хочу! Оставьте меня в покое!

— Нет, что за бред…! Извините… — хриплю, выскакивая из-за стола и чуть не перевернув при этом стул.

Не видя ничего, на автомате несусь вверх по лестнице, закрываюсь в своей комнате, опускаюсь на пушистый ковер рядом с кроватью и опять захлебываюсь надоевшей уже за этот день истерикой. Она какая-то механическая, сухая, изматывающая, не имеющая острых пик и точек яркого выхода.

Я просто вымоталась. Просто плохо…

Сворачиваюсь калачиком прямо на полу, прикрывая воспаленные глаза. Вот заснуть бы прямо сейчас и проспать хотя бы ближайший месяц…

Но конечно меня и на десять минут никто не хочет оставить в покое.

Настойчивый стук в дверь, несколько требовательных попыток повернуть ручку. И снова стук.

— Маля, открой!

Мама.

— Малина! — с истеричными нотками в голосе.

И я понимаю, что, если сейчас не подчинюсь, мне элементарно высадят дверь.

Тяжело встаю с ковра и плетусь открывать. Мама мгновенно залетает в комнату, словно боится, что передумаю ее впускать. Хватает меня за руку и тащит за собой к кровати. Усаживает напротив себя.

— Девочка моя, — ласково проводит по моей щеке холодной влажной ладонью. В глазах слезы, тон трагический. И это почему-то только подстегивает мою собственную истерику на новый виток. Невозможно держаться, когда на тебя смотрят как побитую собаку! Судорожно некрасиво вдыхаю, чувствуя, как кривится рот, когда мама продолжает, — Если он что-то сделал тебе… Что-то… Ты не думай, что это останется безнаказанным! Я знаю, что ты боишься, что тебе не поверят, не воспримут всерьез, что…

— Да мам! — возмущенно восклицаю, протестуя и не в силах толком хоть что-то еще сказать.

— Милая, насилие — это серьезно! Ты должна нам довериться! Я его сама придушу, честно! Да и Назар… Ты не думай, что одна! — задыхаясь от собственных накрученных эмоций, увещевает мать, одновременно и трогая меня до глубины души, и лупя совершенно не туда!

— Мама-а-а… Да не насиловал он меня-я-я! Я сама! Понимаешь?! Сама!!! — кидаюсь в ее объятия, полностью отдаваясь слезам и своему горю, — Он на меня поспорил, мам! Что я сама… И я сама!!! А он фото сделал, и теперь весь универ… В-весь! Видел меня голой и… Мам, я н-не вернусь туда… Я не могу-у-у… И он…О-о-о…М-мне так пло-охо… — заикаясь и глотая сопли, обрывками вываливаю на нее свою боль.

Я даже не знаю, слышит ли она меня. Бубню ей в мягкую грудь, задыхаясь. В ушах пульс долбит, трясет. И только чувствую, как она гладит меня по спине.

— Боже, вот оно как… — бормочет мать, — Давно это произошло? Ты почему молчала?!

— С-сегодня…

— Ясно… Ну все, не раскисай, решим, Маленькая, все решим, — как-то глухо и устало, — Дай-ка я попью воды…

Аккуратно отодвигает меня от себя. Встает с кровати и нетвердой походкой направляется к журнальному столику, на котором стоит графин.

— Ох, аж сердце закололо… — вздыхает, прикладывая ладони к пошедшим нездоровыми пятнами щекам, — Вот же сволочь, а… А по виду и не скажешь… Такой мальчик, — покачав головой, делает несколько больших глотков, — Давай, тоже попей. Надо успокаиваться, — наполняет стакан еще раз и несёт его мне.

— Спасибо, — беру воду дрожащими руками.

Мама слабо улыбается. И вдруг, закатывая глаза, резко валится на пол прямо к моим ногам.