48. Эмиль

Стрелки часов подкрадываются к полуночи. А их до сих пор нет. Я несколько раз набирал отцу, но он взял трубку лишь в первый, буркнул "все живы" и сразу скинул. Остальные мои вызовы и вовсе проигнорировал.

Я валяюсь на диване в гостиной один и слепо смотрю на включенную плазму, даже не соображая, что за фильм по ней идет. В голове от переживаний стоит навязчивый гул. Взгляд то и дело соскальзывает то на настенные часы, то на холл в ожидании, когда там раздадутся хоть чьи-нибудь шаги.

Скорая приехала быстро. Высокое давление. Опять. Подозрение на инсульт. Уверен, бледное обескровленное лицо Малины, когда она стояла рядом с каретой, в которую грузили ее мать, мне будет снится в кошмарах до конца моих дней.

То, что я сейчас чувствую, это даже не вина. Это какая-то бездонная яма стыда и раскаяния.

Потому что я бы мечтал сказать, что не хотел, чтобы все так вышло.

Но это будет неправдой. Я хотел. Очень хотел! Сейчас я беспощадно самому себе в этом признаюсь.

Пусть я не отдавал себе полного отчета в своих желаниях, пусть подсознательно, но я хотел!

Хотел испортить новую жизнь отцу, хотел избавиться от Виктории, и мне было плевать, как именно это произойдет. Хотел, чтобы не было у меня никакого еще одного брата. Дурацкое, наивное, но такое сильное, истинное желание. А, как известно, именно такие желания имеют особенность сбываться. Правда так, что потом не знаешь, куда деться от их последствий. У Вселенной поистине жестокое чувство юмора.

И сейчас я чувствую себя глубоко виноватым за то, что втайне мечтал, чтобы что-то подобное произошло.

Да, я не продумывал детально, как это случится. Не строил реалистичных планов. Но подспудно, на уровне инстинктов я мечтал ведь именно об этом.

Я мечтал о том, что закрою глаза перед сном, а когда открою утром, все станет как прежде, и гребаная Виктория просто исчезнет! А вместо неё вернется мать.

Думал ли я в такие моменты о Малине? О, нет! Она существовала в моем сознании всегда будто параллельно, не вписываясь в пазл.

Ее я хотел тоже. Эгоистично, не заботясь о последствиях, не думая о том, как тот или иной мой поступок отразится на ней. Нет, я прекрасно понимал, что весь этот спор — плохо. Но мозг блокировал любой расчет рисков, любой эмпатичный порыв.

Она ведь просто девчонка. Сейчас я ее хочу, она мне нравится, ок. Но что будет завтра? А вот завтра и решим…да? Да и вообще… Разве может она быть ценнее моей семьи в принципе? Моей жизни? Но сегодня утром я вдруг понял, что может…

Что я бы все отдал, лишь бы она так горько не плакала в туалете универа. Чтобы не выглядела такой раненой. Чтобы подпустила к себе хотя бы просто пожалеть.

Оказалось, нет ничего хуже, чем смотреть в ее глаза и знать, что причина жгучей боли в них — ты сам. Это размазывает. Мне так стыдно…

Да, фотки слил не я, но вся эта цепочка событий срежиссирована мной и только мной. Некого винить кроме себя.

Утром было ужасно. Но еще чудилось, что все можно поправить. Что я смогу сделать так, чтобы она поверила мне и простила меня, ведь Малинка — она совсем не злопамятная, а фотки эти… Не знаю… Решим!

Но так казалось утром, а сейчас…

Если с Викторией или с ребенком случится какая-то херня, уже точно никто не простит. Ни Малинка, ни отец, ни я сам себя. Жутко — понимать, что в глубине души ты желал зла беременной женщине. Я себя чудовищем ощущаю, это осознав.

Считаю ли я теперь Вику хорошим человеком? О, нет! Но и не мне судить кто хороший, кто плохой, и кто чего достоин… Я то сам далеко ушел?

Бля, лишь бы с ней и с ребенком все было хорошо. Лишь бы с Малинкой все было хорошо. Не простит — ну значит заслужил. Но только чтобы больше так горько не плакала.

Щелчок входной двери заставляет подскочить с дивана. Сунув руки в карманы домашних штанов, иду в холл. И застываю в дверном проеме, наткнувшись глазами на Малину.

Дыхание стопорится так резко, что слегка ведет, пока жадно всматриваюсь в ее уставшее серое лицо. Она мельком мажет по мне отстраненным пустым взглядом, словно я предмет интерьера, и, обняв себя руками, поворачивается к моему отцу.

— Спасибо вам, Назар Егорович, я пойду спать, — тихо.

— Конечно, Малин, отдыхай, — он сжимает ее хрупкое плечо и отпускает.

— Малек… — сглотнув, хрипло окликаю я, но Малечек мой даже не оборачивается, только спина заметно деревенеет, будто я голосом вбил в ее позвоночник кол.

Торопливо поднимается по лестнице, почти убегает. Провожаю ее тоскливым взглядом. Бля…

— Пойдем со мной, — строго бросает отец, переключая мое внимание.

Вздохнув, плетусь за ним в кабинет.

— Что с Викторией? — интересуюсь у его затылка, пока идем по коридору.

— Прединсультное состояние, в палате интенсивной терапии пока, но кажется обошлось, — глухо сообщает.

— А с ребенком? — глотаю колючий ком.

— Вроде бы тоже… Нормально… Но это очень опасно. Возможно ей придется пролежать в клинике до самых родов.

— Ясно, — бормочу.

— Рад? — ядовито хмыкает отец, распахивая дверь кабинета.

— Чему?

— Не увидишь ее ближайшие месяцы, разве не этого ты хотел? — щурится на меня, опускаясь в глубокое кожаное кресло.

— Не так…

— Какой привередливый, — с издевкой, которую я смиренно сношу из-за собственного чувства вины и постепенно накрывающего облегчения.

Ничего непоправимого не произошло. Господи, спасибо! Правда, спасибо!

Можно хоть немного выдохнуть. Падаю в кресло напротив отца, сжимая пальцами переносицу. Мутить начинает от сегодняшних эмоциональных качелей.

— Малина все рассказала, — рубит словами отец.

Чувствую, как лицо идет тут же пылающими пятнами. Молчу, опустив взгляд.

— Сказать, что я разочарован — это ничего не сказать, — хрипло добавляет отец, — Я не… Мне кажется, я двадцать лет воспитывал совсем другого человека. Тем я гордился. Всегда. А сейчас мне было стыдно… Стыдно перед маленькой заплаканной девочкой, вышедшей из палаты интенсивной терапии ее матери. Эмиль… — он вдруг судорожно тянет воздух, закрывая глаза ладонью.

В таком красноречивом жесте, что мне хочется заживо сгореть прямо посреди кабинета. Молчу, стискивая зубы до такой степени, что эмаль начинает крошиться. Я не знаю, что можно на это сказать. Все оправдания даже в собственной голове звучат до мерзкого жалко.

— Как ты вообще додумался до этого гребаного спора? Ты что? Подросток из дерьмовой комедии? — не сдержавшись, повышает голос отец.

Молчу. Кровь в ушах долбит.

— А фото?! Это уже вообще мерзость, Эмиль! Решил отыграться? На ком?! На наивной, неопытной девчонке?

— Я не…Пап, я ее люблю…Все было по-настоящему, — сиплю глухо, — Я как понял, слился со спора. И не я выкладывал фото.

— Любишь?! — ревет отец возмущенно, даже немного приподнимаясь в кресле — так его распирает, — Ты меня окончательно решил сегодня с ума свести?!

Поднимаю на него глаза и ловлю взгляд. Молча смотрю в упор. У отца дергается щека и он медленно оседает в кресло обратно.

— Так а кто тогда фотки эти слил, если не ты? Малина там в прострации вообще, что весь универ видел… Реально весь?! — переспрашивает у меня с плохо скрытой надеждой, что Малек преувеличила.

Сглатываю ядовитую горечь, двинув кадыком. Это самое стремное, да…

— Не преподаватели, — бормочу, — По крайней мере, насколько я знаю…

— Ядрена мать, — с чувством чертыхается отец.

— Пап, это дочка Чемезова. Я забыл телефон у бассейна. Охрана по камерам отследила, что она брала. Больше некому.

— Чемезова? Геннадия Борисовича Чемезова что ли? — переспрашивает отец.

— Да.

— Какого хрена она это сделала? — багровеет папа, — У тебя что? С ней было что-то?

— В том-то и дело, что нет. Так, поцеловались один раз еще летом в клубе… Пьяные…

— И что? Из-за такой ерунды? — не верит.

Я и сам с трудом! Янка всегда казалась мне адекватной, но по записям четко видно…

— Я не знаю, я с ней еще не говорил. С универа она сегодня утром смылась, и я решил, что завтра ее уже выщемлю.

— Понятно… — чешет подбородок отец, — Ну ты сильно там не быкуй. Так… спроси, что за дичь она творит, а с Геной я потом решу сам вопрос, договорились?

Я рассеянно киваю. Честно говоря, я уже немного подостыл и мне пока не до мести. С Малинкой бы хоть чуть-чуть разгрести, а на эту дуру Чемезову я наехать всегда успею.

— Что ж ты без пароля на телефоне ходишь? — после задумчивой паузы, раздраженно цокает отец.

— Да есть конечно пароль! Но я переписывался, а там драться начали. Кинул телефон на стол, и Янка сразу подлетела, на камерах видно. Воспользовалась моментом, что всем пофигу было на нее…

Папа на это тяжело вздыхает, постукивая пальцами по широкому кожаному подлокотнику.

— Из-за этих фото Малина хочет бросить универ, ты знаешь?

Я мгновенно каменею, весь внутренне сжимаясь, а отец продолжает говорить, сверля меня тяжелым взглядом.

— Вообще ни в какую. Говорит, возьмет академ точно уже, а там может быть переведется… И жить под одной крышей с тобой она тоже наотрез отказывается. Еле привез ее сейчас, а то все рвалась к какой-то непонятной подружке в первом часу ночи. Так что, Эмиль, давай так… Раз уж сам набедокурил, сам и отвечай, — горько вздыхает отец, упираясь локтями в колени и переплетая пальцы, — Тем более, что я не могу девочку выставить не пойми куда, когда у нее мать, единственный родной человек, в больнице. Так что, думаю, будет справедливо, если съедешь у нас ты, да? Пока поживешь у матери, там посмотрим. Согласен?

— Да, — медленно киваю я.

— Хорошо, завтра тогда…

— Да нет, я поеду сейчас. А то Малина… — замолкаю, потому что горло сдавливает внезапным спазмом от одной мысли, что ей неприятно будет, что я за стенкой нахожусь.

Поговорить бы…Хотя бы попытаться! Но сегодня наверно уже не стоит ее трогать. Да и, скорее всего, Малинка, вымотанная, спит.

— Ну смотри, как знаешь. Мать только предупреди, — хмуро кивает отец, хлопая себя ладонями по коленям, — Эх, Эмиль… — прежде, чем встать, протяжно вздыхает, выражая интонацией все, что обо мне думает.

***

У маминого дома паркуюсь примерно через час. До самой нее я так и не дозвонился — спит уже наверно, но у меня в любом случае есть ключи. Достав из багажника спортивную сумку с вещами, щелкаю сигнализацией и направляюсь к подъезду. Глаза уже смыкаются, рубит страшно. Меня тоже до предела выжал этот день. В дверь решаю не звонить и не будить мать, а сразу вставляю ключи. Проворачиваю и медленно открываю, стараясь особо не шуметь.

Наощупь захожу в темный коридор. Прислушиваюсь и… Бл…!Ну с выводом, что мать давно спит, я явно поторопился. Вернее, если и спит, то точно не одна, потому что пошлые гортанные стоны, влажные шлепки и стук спинки кровати о стену оглушающе разносятся на всю квартиру.

От шока замираю, роняя спортивную сумку на пол. Делаю шаг в сторону и, споткнувшись о чьи-то ботинки, чуть не валюсь как подкошенный.

Да твою ж мать!

Грохот от меня как от слона в посудной лавке. Такой, что даже перебивает стук спинки кровати и очередной женский стон. Все разом замолкает, взрываясь подозрительной тишиной. Я аккуратно пячусь. Может ещё удастся незамеченным свалить?!

— Кто там?! — кричит мама из спальни, а затем я слышу ее и еще чьи-то торопливые шаги.

Короче, свалить я не успеваю. И теперь это официально самый дерьмовый день в моей жизни.