50. Эмиль

— Ну, сынок, рассказывай что у тебя произошло, — предлагает мама, пододвигая к себе кружку с чаем.

И этот, казалось бы, элементарный вопрос будто стул из-под меня выбивает. Мгновенно впадаю в ступор, смотря в мамины внимательные глаза и судорожно пытаясь сообразить, как именно все это преподнести.

Как вообще можно такое рассказывать, глядя в глаза собственной матери? В те глаза, в которых ты всегда самый лучший, самый умный, самый достойный…

И хочется смалодушничать и соврать, чтобы так и оставалось. Или хотя бы приукрасить, чтобы не ощущать себя полным дерьмом. Но в тоже время потребность все выложить вдруг настолько мощная, что я начинаю понимать, почему в религии придумали исповедь.

Да… Выложить. Только как? Я открываю рот, а слова не идут. Хмурюсь, сжимая пальцами край столешницы.

— Даже не знаю с чего начать… — в итоге хриплю.

— Как-то постарайся, а то уже пугаешь, — хмурится мама, — Все живы хоть?

— Ну как сказать… — издаю нервный смешок, — Викторию отвезли в больницу в прединсультном состоянии, сейчас в палате интенсивной терапии… Но вроде все живы, да.

У мамы вытягивается лицо, чашка в её руках с громким стуком опускается на стол.

— Из-за тебя? Ты с ней поругался что ли? И отец тебя посреди ночи выставил? Из-за…этой?! — частит возбужденно мать.

И я совершенно не понимаю по ее эмоциональному тону — то ли она недовольна мной, то ли отцом, то ли такой слабой на здоровье Викторией.

— Нет, с Викторией я не ругался, — сразу торможу ее, — Я…

И вот дальше сложно! До аритмии.

— Мам, я… — длинно выдыхаю, смотря на свою руку, лежащую на столе, и разом выдаю, — Я поспорил на Малину с парнями еще в начале сентября, и об этом теперь узнал весь универ. Слили фотки ее… голые… Сегодня утром. Не я, но…Но делал я. Админы в чатах быстро почистили, но все равно, думаю, прилично разошлось, и… И в общем, вечером дома был скандал. Малина теперь хочет бросить учебу и вообще уехать непонятно куда, Виктория, когда узнала, дело дошло до скорой. А отец, вернувшись из больницы, попросил меня из дома. Вот так, — заканчиваю глухо свою сумбурную речь.

Заткнувшись, на мать поднять глаза не могу, разглядываю свои пальцы. В комнате гробовое молчание. Затишье перед бурей…

— Зачем ты к ней вообще полез? К этой девке малолетней? — дрогнувшим голосом интересуется мать через несколько секунд, оживая, — Сдалась она тебе?!

— Она не "девка". И "сдалась"… — тихо отрезаю.

Противно педергивает от ее слов. Внутри мгновенно разворачивается какая-то черная буря. Я думал…

Я думал, она меня осуждать будет! А не на Малька наезжать! Ну уж нет…

Поднимаю на маму тяжелый взгляд. На ее лице смятение. Эмоции, самые разные, постоянной рябью искажают черты.

— Ну как же не девка, если сфотографировать себя дала… Такой! — брезгливо поджимает губы мама, — Ясно же, что вся в родительницу свою! Но ты то! Ты!! Не противно было на нее… — и у нее даже дыхание срывается от избытка возмущения, — Как бы не заразился ничем! — всплескивает руками.

Меня внутри аж подрывает. Гнев красной вспышкой застилает взгляд на секунду, и стоит невероятных усилий сдержаться и не выпустить его наружу. Сама то…!

Только что кувыркалась с каким-то непонятным любителем странных презервативов! И еще Малька судит… Да она ничего о ней не знает… Ничего!

— Еще хоть что-то про Малину плохое скажешь, мам, я встану и уйду. Совсем уйду, — только и предупреждаю севшим от сдерживаемого раздражения голосом.

Мамин беспокойный взгляд резко застывает на мне. Брови удивленно взлетают.

— Она не виновата, ясно? Это все я… — мой голос звучит неестественно низко даже для меня самого, будто из бочки, в ушах бешено долбит пульс, — Она… Она очень хорошая девушка. Самая лучшая, понимаешь? А я… Она сразу мне понравилась, мам. Сразу… Но я как ты рассуждал, что кто еще может вырасти у такой матери… И даже, когда уже понял, что Малина другая, все равно… Потому что меня бесила ее мать, потому что бесило, что отец тебя бросил, что ты плачешь одна целыми днями, а они в нашем доме живут припеваючи. Бесило, что я от нее глаз отвести не могу. Что уже наизусть выучил все ее фотки в сети, слил половину себе… А она еще и сторонится меня, придурком каким-то мажористым считает. Бесило, мам…! А потом я еще и спалился, что торчу на ее страницах, и она закрыла доступ. И в тот же день Ванька выдал, что она ничего, и у меня будто планку снесло. И я поспорил, чтобы просто повод был… Подойти… Но типа это не я тут подыхаю, как к ней хочется, а просто… чтобы выиграть…Ведь она дочка какой-то беспринципной бабы, да…? А у нее, мам, и не было никого… До этого… — хрипну, и голос окончательно срывается.

В горле ком — вздохнуть не могу. Перед глазами вдруг картинку размывает и какая — то странная лихорадочная дрожь по телу, привкус соли во рту…Провожу раздраженно ладонями по лицу, убирая непонятно откуда взявшуюся влагу.

— Ох, сынок, — больше слышу, чем вижу, как скорбно вздыхает мама.

Ее теплые пальцы находят мои ледяные и мягко сжимают. Перетряхивает от этого прикосновения. Жмурюсь.

— А п-потом… Я вроде и вышел из спора этого дебильного, но п-поздно уже. И когда все всплыло…И ф-фотки эти… Мам, она так плакала… Так… Я наверно дерьмо просто, мам…

— Ой-й-й, милый, ну что ты?! — мама подскакивает со своего стула и кидается меня обнимать. Гладит по голове, пряча мое лицо у себя на груди, — Мой сыночек, ну какой же ты плохой? Думаешь, плохие люди, сделав гадость, потом убиваются? Да их, даже если на жареном поймать, они обвинят всех кроме себя, тысячу оправданий придумают. А выдастся шанс, снова сделают так же. Так что все с тобой нормально. Кто из нас не ошибается? Просто надо потом исправлять… — тяжело вздыхает, — Вот это действительно сложно, но ты у меня сильный, да? — обнимает ладонями мое лицо и поднимает к себе, — Я уверена, все разрешится, слышишь меня?

— Мне кажется, она меня не простит, — сглатывая, шепчу.

— Ну если она такая замечательная, как ты говоришь, то простит, — отмахивается мама, с трудом скрывая в голосе легкое пренебрежение.

Но я ей благодарен и за эту попытку так быстро ради меня поменять свое мнение о Мальке. Примерно представляю, чего она ей стоит.

Снова тяжело вздыхает, блуждая задумчивым взглядом по моему лицу, гладит по щеке.

— Ну покажи хоть эту свою Малину, — с упреком, — А то я даже и не присматривалась. Откуда ж мне было знать… — опять скорбно поджимает губы, — Ох, Эмиль… — качает головой, — Проще варианта, конечно же, не нашлось! — то ли смеется, то ли всхлипывает. В шутку отвешивает мне подзатыльник.

— Конечно же, — в тон фыркаю я, открывая галерею в телефоне.

Тех самых фоток там естественно давно нет. Все более, чем приличное. Наше. Селфи, где я ее целую, а она счастливо жмурится, еще где Малинка поет, где в походе, на пристани у нас, в машине, у универа…

— А она правда очень… приятная такая, располагающая к себе девочка, — выдает с запинкой мама, вдумчиво подбирая слова.

— Очень, да, — медленно киваю я, улетая мысленно в просматриваемые снимки.

И горько от них, и одновременно надежда в груди разбухает, что Малёк остынет и меня простит.