Глава 21. Милена

Проводить расследование преступления спустя почти тридцать лет – гиблое дело. В памяти свидетелей уже стерты все даты и время, спутаны события и их последовательность. Улики по делу Царёвых, хранящиеся в архивах, ни тогда, ни сейчас не давали никакой зацепки. Все, кроме одной. Один из криминалистов, работавший в то раннее утро на месте происшествия, заметил в руке убитой Лизы маленькую прядь волос. Всего несколько длинных светлых волосков, запутавшихся между пальцев жертвы, которые, очевидно, были вырваны из головы нападавшего. Тогда, много лет назад, технологии ещё не позволяли выделить ДНК из такого материала. Можно было лишь сравнить структуру, их химический состав. Более того, для такого анализа нужен был образец волос подозреваемого, коих было немало по ходу следствия, но следователи не смогли собрать достаточно доказательств ни на одного из них. А образец один. Возможна всего одна попытка. Поэтому его берегли и берегут до сих пор в пожелтевшем от времени пластиковом футляре, в надежде, что когда-нибудь появится методика прогрессивнее. Сейчас я могу выделить митохондриальную ДНК, которая, конечно, не такая достоверная, как ядерная, но всё же вполне широко применима в судебной экспертизе. Вот только процесс этот небыстрый, занимающий от пяти до десяти недель, поэтому заниматься генетической генеалогией я решила параллельно основному расследованию. Как и все оперативники мира, в первую очередь мы разделили подозреваемых на категории, решив начать расследование с нуля. И наше расследование обещало быть долгим, нудным и с не меньшим количеством тупиков, чем у наших предшественников. Но тут вмешался случай. А точнее, Бес. Отсматривая долгие часы видеозаписей с места преступления, работы криминалистов и допросы свидетелей, мы изрядно устали. Горящими от напряжения глазами я пристально вглядывалась в экран, пытаясь заметить что-то, что могли пропустить специалисты на месте, но тщетно. Во-первых, снималось как раз-таки то, что позже и было отражено в документах, а во-вторых, качество записи не позволяло рассмотреть мелких деталей. Украдкой поглядывая на своих фантастически потрясающих братьев, я в очередной раз испытывала прилив щемящей нежности в груди. Этот недуг в последнее время накрывает меня с завидной регулярностью. Виной тому бушующие во мне гормоны. Вся эта тёплая семейность, магическая невидимая связь между нами троими и необъятное чувство любви к своей стае переполняют меня до самой крышечки. Мирон, самый уравновешенный и серьёзный из нас, сидел за дальним столом и, вытянув свои длинные ноги в чёрных карго, устремил свой ястребиный взор в экран, пристально следя за происходящим по ту сторону. Я тоже изо всех сил старалась подмечать каждую деталь, внимательно слушая комментарии специалистов с Петровки. И только лишь самый отвязный хулиган из нашей троицы, Макар, казалось, совсем не заинтересован в просмотре старого видео. Откинув снова страдающую похмельем голову на спинку стула, он практически полулежал на нём, лениво кусая деревянную зубочистку. Ещё и покачиваться умудрялся на ножках стула, видимо, крепко ухватившись за край сиденья своими булками. Разгильдяй! – Стоп! Отмотай назад! – вдруг всполошился Бес, едва не перевернувшись носом в пол, но, естественно, устояв на ногах, сделал вид, что так и задумывал раскорячиться на стуле. Только Бес может одновременно наводить ужас на окружающих одним своим агрессивным видом злостного психопата и в то же время быть самым очаровательным и смешным няшечкой на свете. Удивительная способность. – И что здесь? – недоумённо спросила я, уставившись в экран. На кадрах ничего интересного. Распахнутая стеклянная дверь во внутренний дворик, кофейный столик, заваленный какими-то объедками, и большая клетка с не прекращающей трещать от стресса птицей. – Тихо! – рыкнул на меня Бес, вытаскивая из ушей свои девайсы, аналогов в мире которым нет. Эти звукопоглощающие наушники Макар вытаскивает из ушей крайне редко. Они стали его неотъемлемой частью с тех пор, как был обнаружен его сверхострый слух. Находиться где-либо без защиты от звуков внешнего мира для него всё равно, что жить с непрекращающейся головной болью. Естественные звуки мира, в котором живёт большинство людей, для Беса настоящий ад. Морщась от неприятного скрежещущего голоса птицы, Макар снова и снова перематывал видео. Но недалеко, буквально на пару десятков секунд назад. Я видела, как на его висках выступил пот от прикладываемых им нечеловеческих усилий, но понять, что его заинтересовало, не могла. За кадром была обычная болтовня оперов, чёткие комментарии криминалиста, работающего с трупом Лизы. У кого-то в комнате то и дело пищит мобильник. Ничего, совсем ничего интересного. Я уж было решила, что Макар услышал шепот убийц где-нибудь в кустах за домом, когда он, победно щёлкнув пальцами, остановил видео и вернул свои затычки в уши. – Это крайне необычный свидетель! – ткнув в экран, показал Макар на клетку с птицей. – Птица в клетке – серый африканский попугай. И уникальная способность птиц этого вида состоит в том, что он повторяет не только звуки и слова, которые слышит в своём окружении, но и имитирует голоса людей, виртуозно копируя интонацию. – Короче, орнитолог! – поторопил Мирон, уже понимая к чему клонит Бес. – Этот пернатый практически не прекращая повторяет одну и ту же фразу: «Не стреляй, пожалуйста, тётя Нора! Нет, нет!..» И далее приглушённые звуки, очень похожие на выстрелы. У нас не было оснований не верить Бесу, но я и Мирон кинулись просматривать и прослушивать эту часть записи снова. Повисшая пауза после услышанного говорила сама за себя. Представить страшно! Ведь сумей те полицейские, находящиеся на кадрах рядом с птицей, различить её речь, расследование было бы завершено по горячим следам. Тимур был бы возвращён домой к своим любящим и ищущим его родным. И не было бы столько лет горя и страданий. – Этого свидетеля уже, скорее всего, нет в живых, – пробормотала я, теперь уже отчётливо различая речь попугая, на которого и внимания не обращала ранее. Понять птицу действительно очень сложно, но стоило Макару озвучить её монолитную болтовню, и каждый звук встал на своё место, позволив различать слова и даже фиксировать паузы между ними. – Боюсь, что с таким свидетелем нас поднимут на смех адвокаты Альбины. Но этот хохлатый избавил нас от лишней работы, – резонно заметил Мирон. – И кто такая тётя Нора? – Сводная сестра Бориса Иннокентьевича. Элеонора. Мать Альбины. Близкие её называют Норой, – выудив из папки нужный лист, показала я. С фотографии на нас в упор и не мигая смотрела суровая, властная женщина средних лет. Её тёмно-русые волосы были уложены в высокую прическу с закосом под аристократов самых голубых кровей. Маленькие злобные глазки смотрят с укором, нижняя, и без того тонкая, губа пренебрежительно поджата, а острый тонкий нос того и гляди сейчас проткнёт фотобумагу и выклюет мне глаза. – Итого у нас две зацепки – попугай и таинственно мигрирующий с одной шеи на другую крестик, – подвёл итоги Мирон. – Милена, без Бориса мы будем копать очень долго, так что тебе снова придётся потревожить старика. Узнай всё о сестре, её семье и уточни, может, старик знает что-то про крестик. Возможно, имеется простое объяснение, как он попал от дочери Альбины к Тимуру, а мы тут головы ломаем. Каждый из нас чувствовал сейчас мощный горячий прилив бодрящей энергии внутри. Такое бывает, только, когда ты близко, очень близко к разгадке! Но для суда будет недостаточно найденных нами косвенных улик и домыслов. Мирон прав – с пернатым свидетелем на плёнке нас освистают точно. Сейчас как никогда нужно докопаться до истины. От мотивов до пошагового плана преступников. – Слушаюсь, сэр! Это мы с удовольствием! – довольно поглаживая едва заметный животик, с радостью согласилась я. – Обжоры, – беззлобно ухмыльнулся Бес, будто читая мои мысли о вкусном царском обеде с немыслимым количеством блюд. Нравится мне дед Борис, очень. И даже его весьма богатое полукриминальное прошлое, меня не настораживает и не отталкивает. В конце концов, все мы не без греха, даже мой отец и его партнёр Марк Москвин создали агентство, борющееся с преступностью, на очень и очень мутные средства. Что у одного, что у второго такие лихие годы позади… нам их переделки и не снились. И, судя по широкой улыбке деда Бориса, встречающего меня на белокаменном крыльце, я ему тоже глубоко симпатична. – Рад, что не забываешь старика, ангел мой! Проходи. – Блинчики вашей кухарки Маруси забыть невозможно, – улыбнулась я, зардевшись не только от того, как мило меня называет дед Борис, мягко сжимая в морщинистых руках мои ладони. – Но я к вам по делу, Борис Иннокентьевич. – Желаете свершить променад по саду или отобедать изволите? – уточнил Инокентич. – Если разговоры о ваших родственниках не испортят вам аппетит, то мы, пожалуй, изволили бы отобедать, – лучезарно улыбаясь, по привычке опустила я ладонь на животик. Одумавшись, руку я отдёрнула, но, кажется, для умудрённого опытом старого пройдохи мои жесты не остались незамеченными. В глазах старикам промелькнуло любопытство, а затем и левая бровь изогнулась, поднимаясь вверх. Как у Тимура – когда в его головёнке витают ироничные мысли. Фамильная черта у Царевых, что ли, такая? Как я и предполагала, смена блюд за царским столом была как торжественном приёме у президента. Уплетая каре ягнёнка, чуть язык не проглотила, но вовремя вспомнила, что я не чревоугодничать сюда приехала. – Борис Иннокентьевич, а в каких отношениях вы были со своей сводной сестрой на момент трагедии? – решила я начинать сразу с Элеоноры, рассчитывая, что пернатый всё запомнил правильно. Инокентич застыл с приборами в руках, а затем их и вовсе отложил. Испортила-таки аппетит гостеприимному хозяину. – Вы подозреваете Нору? – нахмурился дед. – Расскажите мне о ваших с ней отношениях, – не стала я идти на поводу у Бориса. Знаем мы эти ваши бизнесменско-бармалейские приёмчики – выудить кучу информации из собеседника, а самому сказать лишь то, что и так лежит на поверхности. – Да… нечего особо рассказывать, ангел мой. Отец Элеоноры – мой отчим, происходил из интеллигентной семьи коренных москвичей. Порой эти два фактора порождают гремучую смесь. Я с мамой им были не ровня. Слишком простые, привыкшие к убогой дешёвой одежде и с характерными ущербными привычками бедняков. Так что… если в двух словах – я с Норой не сошелся сословиями. Она стыдилась меня, неотесанного оборванца. Жутко злилась и иногда поколачивала, если я выходил из своей комнаты. Когда у неё были друзья в гостях. – А потом ирония судьбы поменяла вас местами? – догадалась я раньше, чем старик продолжил. – Да, свет мой. Ирония и моё отчаянное стремление дотянуться до их уровня и заслужить любовь отчима и Норы. Молодой был, глупый, – подытожил дед Борис с лёгкой улыбкой на губах. Но в этой улыбке было всё! И горечь его обиды на недо-родственников, и всепрощение. И мудрость прожитых лет, и то, что не под силу ни одному молодому человеку – умение наслаждаться жизнью сегодня. Сейчас. Всего на секунду поймав этот умудрённый жизнью взгляд, я вдруг поняла, что и сама не умею самого простого – остановиться и прислушаться к себе. Всё время куда-то несусь, занимаюсь ежедневной рутинной работой. Кручусь, как бы сказал Бес: «Словно рыбка в унитазе». – Давно вы с ними не виделись? Знаете, как сложилась судьба у Норы? У Альбины? – Душа моя, мне кажется, вы не в том направлении работаете. Какой толк сейчас ворошить давно ушедшее прошлое, если у вас имеется главный свидетель трагедии – Тимур. Не проще ли пойти от обратного? Выяснить, как он оказался в приёмной семье в Эмиратах? Что он помнит о той жизни и о тех людях? – Всё, что могли, уже выяснили, – нарочито тяжко вздохнула я. – Помнит многое, но толку нет. Жил в большой семье русских эмигрантов Якушевых. Знакома эта фамилия? – на всякий случай спросила я, хоть и была уверена, что этот пройдоха вытянул из Тимура не меньше нашего. Борис, не задумываясь, отрицательно качнул головой, чем подтвердил мои подозрения. – Ну вот, – повела я плечом. – Вы всё знаете сами. Обнаружили Тимура в аэропорту Рас-Эль-Хайм. По камерам удалось отследить, что привела его туда женщина, чья внешность была полностью скрыта под паранджой. Тимура взяли под опеку эти эмигранты. Жил в их семье, пока они не решили на нём заработать. Вот и всё. Как он попал в Рас-Эль-Хайм, неизвестно, кто была та женщина, тоже выяснить не удалось. – Милена, ангел мой, так и в прошлом нашей семьи почти три десятилетия рылись лучшие сыщики. И тоже ничего выяснить не удалось, – закономерно развёл руками дед Борис, поднимаясь с резного деревянного царского стула. Всё-таки обжорство плохо влияет на мозговую деятельность. Я уверена на сто процентов, что рыть нужно именно в сторону Норы и её семейства, но чётко сформулировать свою версию не могу. Возможно, это беременные гормоны путают мне все карты, а может, и тонна упавших в желудок яств. Хочется зевнуть, сладко потянуться и, свернувшись клубочком, поспать прямо на широком подоконнике, залитым солнечными лучами. – Борис Иннокентьевич, я читала материалы дела. Рылись по большей части среди многочисленной тусовки друзей и знакомых молодой пары. У Норы ведь даже алиби не проверяли. Почему вы не допускаете мысль, что она может быть причастна к убийству вашего сына? Ведь, даже судя по вашему рассказу, вашей сводной сестре не чужда жестокость. От моих слов дед изменился в лице. Его старческие морщины, казалось, в одно мгновенье стали глубже, взгляд печальнее. Но выхода у меня нет. Очень непросто расследовать убийство, не причиняя боли близким жертвы. – Но… это ведь другое… – подняв на меня взгляд, пробормотал Борис. И впервые в его взгляде – океан беспомощности и вся адская боль утраты. – Борис Иннокентьевич, а вы помните серого попугая Лизы? – спросила я осторожно и, дождавшись кивка, продолжила: – На одной из записей опергруппы мы отчётливо смогли различить фразу: «Не стреляй, пожалуйста, тётя Нора! Нет, нет!..». Чувствую себя монстром, раздирающим с трудом зарубцевавшуюся рану снова в лохмотья. – Этого не может быть… – отказываясь верить, качал головой дед. Эта фраза вылетает из уст каждого первого человека, внезапно узнавшего что-то ужасное о человеке, которого думал, что знал. За последний год я слышала её десятки раз, общаясь со знакомыми своих маньяков. И никому даже в голову не приходило, что эти обычные, ничем не выделяющиеся люди на самом деле жестокие, хладнокровные садисты и убийцы с букетом психических заболеваний. Рискуя довести старика до инфаркта, я всё же показала ему отрывок из записи, сохранённый на моём смартфоне. Дед не подвёл. Его лицо, конечно, перекосило, но не от сердечного приступа, а от вспыхнувшей с новой силой ярости и жаждой мести за отобранные жизни Льва и Лизы. Информация лилась из Бориса Иннокентьевича, как из рога изобилия. Склерозом старик явно не страдал и припомнил немало мелких деталей. И так как на данном этапе я не знала, что из рассказанного дедом лишнее, а что имеет значение для дела, я записывала всё на диктофон. В моей голове потихоньку сложилась версия, но я решила не полагаться только на себя и собственную фантазию, а предоставить разбираться с показаниями Мирону и Макару. Я всё-таки криминалист и отлично знаю, как работать с осязаемыми фактами, а виртуозно вычленить главное и отсечь ненужное от сплошного полотна информации – задача этих двух одинаковых с лица виртуозных скульпторов. Нервы деду я потрепала изрядно, но, уходя, не могла не задать ещё один вопрос. – Борис Иннокентьевич, а что вы знаете об этом крестике? – вытащила я из кармана уже изрядно затасканный маленький сверток. Судя по взлетевшим бровям деда – изделие он узнал. А значит, видел его достаточно часто, чтобы запомнить. Хоть крестик и небывалой красоты и явно не из штампованных изделий для широких масс, всё же для него это не просто побрякушка с камушками. – Погоди-ка, – словно сомневаясь, дед шустро метнулся к секретеру и извлёк из него целый набор луп. Пока дед тщательно осматривал каждый инкрустированный в изделие камушек, я приготовила фотографию маленькой дочери Альбины в компании Тимура. – Очень похож на те крестики, которые заказала Лиза. Один для себя и второй – для своей крестницы. – Дочь Альбины была крестницей Лизы? – тут же вырвался у меня вопрос, на который я получила утвердительный ответ. – Альбина и Лиза дружили с самого детства. Но, если следовать теории, что у каждой красивой девушки есть страшная подруга, то в их тандеме Альбина занимала незавидную позицию. И мне их дружба была непонятна. Лиза всегда была яркой, красивой, веселой и общительной девушкой. У неё было много друзей, её все любили за лёгкий нрав, за открытость к людям. Альбина же, наоборот, хоть и не была дурнушкой, но вечно угрюмое настроение, кислое выражение лица и способность во всём находить негатив кого угодно оттолкнут. Твою мышь! У меня сейчас крыша поедет от того, что нитей прибавляется и они тугими витками скручиваются вокруг моей головы. Ещё одна завистница? Или хуже… ещё одна украденная личность? – Борис Иннокентьевич, а Тимур не рассказывал вам, как этот крестик оказался у него? – Ну, вот и вернулись к тому, о чём я и говорил! Поговори с Тимуром, ангел мой, он самый ценный источник. Просто надо задать правильные вопросы. То ли старик действительно не знает, то ли намеренно подталкивает меня к своему внуку. Ловкач, шарлатан и плут! Уже привычно внутри меня разгорелось восстание, где сильнейшие чувства к этой Лохматой Горе бунтовали, разметая все сомнения и выводы горького опыта отношений. Попрощавшись с дедом, я скинула записи диктофона Мирону. Пусть разомнёт мозги, не всё же мне одной страдать. Но и после лихо сброшенных задач расслабиться не получалось, настырное украшение не выходило у меня из головы, и первое, что нужно было выяснить – какое из двух украшений оказалось в руках уже взрослого Тимура. Знакомых и даже друзей, кому по карману такие изделия, как крестик Тимура, у меня навалом. Но только один из них не будет задавать мне лишних вопросов – Алекс Браун. Он окончил универ, и последнюю пятилетку его несчастная голова несёт тяжёлое бремя ответственности за огромнейший холдинг, можно сказать – империю, принадлежащую клану Браунов. И для ненужной Императору информации у Алекса попросту нет свободной памяти в его мега-процессоре с очаровательными ямочками на интерфейсе. – От тебя когда-нибудь зависела судьба крупной корпорации? – вместо "здрасте", огорошил меня Алекс. – Насколько крупной? – прищурив глаза, которые вижу только я в зеркале заднего вида своей тачки, уточнила я. – Настолько, что её валовый доход может покрыть внешний долг Гватемалы. Трижды, – уверенно и с толстым налётом высокомерной надменности заявил Браун. – Вот прямо сейчас работаю над делом такой же, как и у тебя, заносчивой венценосной задницы, – чуть поправила я корону Алексу, чтобы не задавался! – Со своего венценосного разрешения позволю себе усомниться, – хмыкнул Алекс. – Давай к делу. Вчера ограбили тачку моей охраны, которая везла наличку в банк. Мне нужно, чтобы ты взглянула на место и найденные улики. – Много стибрили? – поинтересовалась я, потому как по голосу Алекса невозможно понять, какие эмоции он испытывает. – Чемодан евро. В рублях не знаю, сколько по курсу нынче. Наверное, чемоданов шестьдесят, – абсолютно ровным тоном ответил Алекс без намека на какие-либо эмоции. Эта гора и близко не такая, как моя лохматая, Алекс – айсберг, сокрушить который невероятно сложно. Мне даже представить трудно, какая женщина сможет разбудить вулкан внутри этой ледяной горы. – Сначала помоги мне решить задачу, тогда я согласна! Итак, дано: два одинаковых ювелирных изделия, созданных на заказ. Оба баснословно дорогие с инкрустированными в них каменьями. У изделий два владельца. Как мне определить, чьё именно изделие попало в руки следствия? – Решил. Ответ на твою задачу – одинаковых баснословно дорогих изделий не бывает. Каждый инкрустированный камушек имеет караты, степень чистоты и прочие показатели, и вся эта информация уже сотни лет вносится в индивидуальный сертификат на каждый камень, на каждый использованный драгметалл. Обыщи дома этих подозреваемых и найди эти бумаги, и сравни со своей уликой – Вот так вот. Вуаля… – пробормотала я, чувствуя себя позорником-королём. – Собирайся, сегодня в восемь вечера за тобой приедет машина, – в приказном тоне повелел мне Император и отключился. Сбагрив на могучие плечи братьев проверку показаний деда и поиска свидетелей, которые могут подтвердить его слова, я могла бы расслабится и ждать результата. Но даже самая крепкая версия, основанная только на свидетельских показаниях, может быть разбита в пух и прах хорошим адвокатом. Любые свидетельские показания хороший адвокат уничтожит в два счета, у нас должно быть что-то весомое и материальное помимо трёпа пернатого и собранных из крупиц версии мотива и картины преступления. Но на то, что я оказалась в шикарном особняке Царёвых, повлияло не только желание попытаться найти паспорт и сертификаты на ювелирное украшение или какие-либо ещё зацепки. После того как этот сталкер принялся за старое, день через день отсвечивая своей царской мордой в агентстве, совладать со своими чувствами мне становилось труднее с каждым днём. Я хочу его видеть. Хочу чувствовать тепло его сильного тела, его жаркие поцелуи на своём лице.… И мне даже не жалко тонны крема, которую приходиться мазать на исцарапанные жёсткой бородой щёки. Для ознакомления и подписания контракта Тимур пригласил меня в небольшой кабинет, где всё пространство по стенам, от пола до потолка, занимали узкие стеклянные шкафы-витрины с книгами. Небольшой диванчик, на который мне было предложено приземлиться так и манил зависнуть на нём до позднего вечера с какой-нибудь книгой в руках. Но улыбающийся и явно наслаждающийся своей нежданной победой Царёв теребил мою стервозную натуру, провоцируя снова ляпнуть что-то, о чём потом буду жалеть. – Почему контракт на английском? – с подозрением покосилась я на расслабленно крутящегося в офисном кресле Тимура. – Подписывай, Борзова, чего ты так долго думаешь? Ты же ради своей истинной цели готова на всё? Вот этим я и собираюсь воспользоваться, – ещё больше надулись шерстяные щёки от широкой улыбки Тимура. В нашем мире, где заразные уловки дипломатов проникли уже во многие сферы жизни человечества, прямота Тимура обезоруживает. Он не пытается скрыть своих намерений – за каждый потайной уголок в этом доме, куда я суну нос, этот маньяк собирается получить с меня сполна! И заявляя об этом открыто, он попросту лишает меня манёвра. Каков жучара! Решив не оставаться в долгу, быстро и размашисто подписываю свой «приговор» и, встав с диванчика, подхожу к его столу. Опёршись обеими ладонями в столешницу, намеренно наклоняюсь ближе, чтобы Его Высочеству было удобно прилепить взгляд к виду открывшегося декольте. Уверена, что у всех мужиков эта функция не упустить возможности поглазеть на полуобнажённую грудь в кружевных лентах, петроглифами высечена в заводских настройках. – А что тянуть, Царёв? Прямо сейчас и начнём! Расчехляй свою царь-пушку!