Глава 38 — Чокнутая

Мой психоаналитик — пожилая женщина. Нина Семёновна. Это второй наш сеанс.

Мы сидим очень близко. Из-за моего голоса. Мне некомфортно это.

— Расскажите мне про Алишера, — прошу я снова. — Что он такое?

Она снимает очки.

— Ты чувствуешь привязанность к нему?

— Я хочу его понять.

— Ты хочешь его понять, чтобы оправдать? Для тебя гораздо важнее начать говорить про себя, Божена.

— Я сама решу, что мне важнее.

Я говорю это без агрессии. Но Нина Семёновна, мне кажется, воспринимает это как агрессию.

А может, я стала совсем дикой и теперь не умею себя вести, если мне убрать стальную узду. Свобода выражать эмоции и ушедший страх наказания, попытка почувствовать себя равной со всеми — это все напоминает какие-то судороги! И от моих подергиваний вечно кому-то прилетает. Мой самоконтроль сломан.

Но я этого не хочу, нет. Это спонтанно.

— Я хочу полностью понять Алишера. Вы попросили меня прошлый раз обозначить цель нашей работы. Так вот — это и есть цель.

Вздыхает. Задумчиво крутится на кресле.

— Алишер — психопат. Тебе не нужно пытаться войти в его мир. Он отвратителен. Это мир аморального хищника. Тебе нужно попытаться выйти из него. Вернуться в нормальность.

— Я знаю сама, что мне нужно! — начинаю нервничать я. — Какой именно психопат? Я читала, они бывают разные.

— Высокофункциональный психопат. Они, как правило, интеллектуальны, они достигаторы, и у них множество перверсий. Практически всегда есть сексуальные перверсии. Я говорю на понятном для тебя языке?

— Да. Вполне. Дальше, пожалуйста.

— Что именно тебя интересует?

— Как… м-м-м… манипулировать психопатом?

— С психопатом нельзя поддерживать никаких связей. И пытаться им управлять — тоже. Он переиграет нормального человека. Потому что в его мире нет ни одного ограничения, которые есть в нашем. Ему не ведомо понятие совести, этики, морали, кодекса чести. Он достоверно это все исполняет на публику, но когда идёт к личным целям, это никогда не ограничивает его. Люди для него лишь средства достижения цели, развлечения и объекты.

— Вы мне не помогаете, — хмурюсь разочарованно.

Я это все знаю и сама! Быть может не могу облечь в такие слова. Но знаю прекрасно.

— Божена, можно я задам вопрос?

— Ладно.

— Он подвергал тебя сексуальному насилию?

Это раздражает! Но я решаю ответить. Может быть, это как-то поможет ей описать его для меня детальнее.

— Только в качестве своих игр.

— М-м-м… что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что секс сам по себе его не увлекал. Но его увлекала моя паника. И пока паники было достаточно без прикосновений, он не прикасался.

— Расскажи об этом.

— Когда он меня похитил, то правила его игры были такие — если я буду безупречна как балерина, то он вернёт меня домой. Я была безупречна. Я репетировала по десять часов, готовясь к его приездам. Но в какой-то момент, спустя месяцы, я поняла, что не вернёт. И устроила истерику, отказалась танцевать. Тогда правила игры изменились, и он сказал, что не тронет меня как женщину, пока я буду безупречна. И я снова была. Долго. Но в какой-то момент случился нервный срыв, и я набросилась на него. Тогда… И правила игры изменились снова! — срывается мой голос. — Правила ужесточались каждый раз, чтобы у меня был достаточный уровень ужаса перед ним, и я репетировала, как чокнутая и выдавала ему личный "Большой балет". И он всегда чувствовал, если я пытаюсь играть этот ужас, чтобы он не затягивал удавку. И тогда… наказывал.

— Что ты чувствуешь, когда рассказываешь об этом?

— Да какая к черту разница?! — шепчу я. — Раздражение я чувствую! Раздражение, что мне не помогают! Что переводят тему! Что… Расскажите мне про него что-то такое, чего я сама не знаю! — требую я. — Нам предстоит встреча. Я хочу быть сильнее него.

— Не нужно волноваться, Божена. Мы все на твоей стороне. И хотим помочь.

Она что-то пишет себе в блокнот.

— У тебя есть проблемы со сном, я прописала тебе несколько препаратов… — отрывает листок.

— Сеанс закончен, — встаю я.

Мне не нужен психолог. Мне нужна Диляра Зольникова! Она понимает… А это все потеря времени. А у меня ещё репетиция.

Хлопаю дверью.

С нами безвыездно живёт три человека прислуги. Они как серые тени, стараются не попадаться на глаза. У них форма цвета наших стен. Этот цвет называется "пудровая орхидея".

И сейчас, вылетая, я натыкаюсь на женщину, выбивая у неё из рук поднос.

Все с грохотом летит на ковер.

— Простите… — присаживается она, чтобы собрать.

— Это вы — простите, — помогаю ей.

— Ну что вы? Я сама все уберу.

За этим нас застаёт мама.

— Божена? — растерянно.

Поднимаюсь.

За плечи мама отводит меня подальше.

— Папа приехал. Поужинаешь с нами?

Отец не жил с нами постоянно с тех пор, как только его карьера пошла вверх. Обычно приезжал несколько раз в месяц, иногда на день, иногда на два. Мама говорила, что с его работой иначе никак.

Киваю.

За обеденным столом — отец, мама, я и мой брат Филипп. Ему шестнадцать. Мы сидим с ним напротив друг друга.

Я — по привычке — с идеально ровной спиной и правильно по этикету поставленными ногами. Он — вальяжно развалившись на стуле.

Филипп приторно красивый мальчик. Еще не потерявший юношескую очаровательность и тонкость. У него такой же цвет волос, как у меня и такие же голубые глаза.

Непроницаемый, чуть раздраженный взгляд.

Мы не общаемся. Даже не здороваемся.

Но глядя ему в глаза, я словно смотрюсь в зеркало.

Нам подают блюда. Как и всегда было раньше — каждому своё.

У меня — авокадо, вяленые томаты, грудка и нарисованный бальзамическим соусом цветок с листочками из настоящей петрушки.

А у Филиппа — паста со сливочным соусом и лососем. Я чувствую запах. Сглатывая слюну, жадно смотрю на неё.

Отец, хмурясь, читает что-то с планшета.

— Филипп, сядь нормально, — тихо просит мама.

Он чуть шевелится, но позу не меняет.

Отодвигает пренебрежительно пасту.

— Не хочу это…

— А что ты хочешь? — сдержанно и не отрывая взгляд от экрана спрашивает отец.

Неожиданно его срывает, он лупит ладонями по столу. И орет с надрывом

— Верните мне телефон!! Я хочу свой ебанный телефон! Ясно вам?!

И эта эмоция взрывает меня.

Дернув за край скатерти, я запускаю волну и тарелки летят в его сторону. Чашка с пастой падает как юла на бок, и часть пасты шлепается ему на брюки.

В шоке он подскакивает.

В столовой звенящая тишина.

— Пошел отсюда в свою комнату! — шепчу ему яростно.

Пиная стул уходит. Встаю, дотягиваюсь через стол до его тарелки, забираю ее. Ем остатки пасты, глядя в глаза отцу.

Это очень вкусно!

Мама начинает тихо плакать. Отец на несколько секунд закрывает глаза. Вдох…

— Подайте Божене пасту.

Отрицательно качаю головой, доедая последний кусочек.

— Спасибо, не нужно. Я наелась.

Выхожу из столовой. Ложусь спиной на стену у входа.

— Это всё твоя вина! Твоя… — плача шипит на него мама. — Почему мы должны терпеть этого мальчишку?! Он не нравится Божене!

— Они будут общаться.

— О чем им общаться? Они из разных миров! Наша девочка и этот…

— Помолчи, — сурово.

— Ты еще передай ей ту записку! Давай пустим в ее круг все отбросы общества! Я читала про него твои бумаги. Он псих! “Параноидальный психоз”! Он убийца, чудовище! Хватит нашей девочке чудовищ.

— Я запрещаю тебе заходить в кабинет. Ужин закончен. Уберите все здесь…

Во всем произошедшем, нашем неприличном сходстве с Филиппом и их интонациях, мой радар неожиданно вдруг улавливает то, что Филипп мне не двоюродный. Что он здесь не добровольно. Что отца, он, возможно, и не знал раньше. И его здесь заперли как и меня, ради безопасности.

И записка. Записку мог передать только Гордей. Мой “псих”.

Я не обижаюсь на маму. Она сумасшедшая тоже. Уверена если поискать, и для неё найдется диагноз.

Ухожу на второй этаж в поисках комнаты Филиппа. За его дверью играет музыка. Тяжёлая и громкая.

Повернув ручку, открываю ее.

Подрываясь, что-то прячет под подушку и с пульта выключает звук.

Он в трусах и толстовке.

Дёргает бровями — типа, "чего надо?". Но уже не агрессивно, скорее растерянно.

Смотрю на его ноги. Специфическое, знакомое мне по балету строение. Правильные икры и хорошо развитые мышцы. Он мог бы тоже заниматься балетом.

Закрываю за собой дверь.

Прохожу, сажусь возле него на кровать. Он оседает рядом.

Сидим, молча смотрим в занавешенное окно.

— Извини, — ведёт он пятерней по волосам. — Сорвало башню…

— Ничего. Давай его сюда, — протягиваю раскрытую ладонь.

Вздохнув, вытаскивает из под подушки телефон. Шлёпает мне на ладонь.

— Я никуда не звонил. Только с девушкой своей переписывался. Можешь посмотреть. Это телефон моего друга. Я должен буду вернуть его через несколько дней. Я знаю, что это все ради твоей безопасности… — недовольно. — Я её не нарушал.

— И ради твоей, — скашиваю на него взгляд. — Тот человек, от которого нас защищают… Ты ему интересен не меньше, чем я. Ему плевать — мальчик, девочка… И поверь мне, тебе надо сделать все, чтобы к нему не попасть.

— Я-то ему зачем? Я вообще тут никто!

Тяну его за рукав. Подвожу нас к зеркалу. Мы оба примерно одинаково подстрижены, у нас одинаковая форма черепа и носа. Он повыше всего на пару сантиметров, мы практически одной комплекции. Но у него шире плечи. Единственное, что нас отличает — губы.

— Пиздец… — через зеркало смотрит мне в глаза, тяжело сглатывая.

— Я телефон у себя оставлю. Не говори никому.

Ухожу к себе.

Через некоторое время он сам приходит ко мне.

Тоже молча садится рядом.

Пялимся в стенку.

— Я посижу?

— Посиди…

Через некоторое время он оживает.

— Я видел на записи твои репетиции, выступления. Мать твоя включает иногда. Думал, ты какая-то кукла.

— Я и была кукла.

— А когда ты вернулась, думал ты теперь чокнутая…

— Всё правильно.

— Ты приходи. В приставку пошпилим.

— Приду…