Глава 50 — Всё…

— Привет тебе от Ольги, — разговариваю с Боженой по Ольгиному спутниковому телефону. — Как ты долетела?

По телефону ее шепот, к сожалению, разобрать невозможно, так как не видно артикуляцию. А видео я включать не хочу.

— Ты напиши мне всё, ладно? Не напрягай связки. Что?? Варг? Сбежал, подлец, по волчицам. Весна… Но ты не волнуйся. К лету я его найду. Скучаю… — понижаю голос.

У неё будет долгая реабилитация…

Я считаю, что это к лучшему, сейчас, пусть будет там, пока меня нет в городе. У меня одни сборы, потом еще… А вот потом я возьму отпуск и…

— Ну, давай, уже, — присаживается Ольга перед сидящим у голого ствола лиственницы Мансурова. — Очухивайся, а то неинтересно…

Прижигает ему смачную пощечину.

— Хватит симулировать.

Дрожа посиневшими губами вяло открывает глаза.

Ольга возвращается ко мне на поваленный ствол, к нашему небольшому костру, разведенному у берега реки. Это та самая река, с подъебкой. Где бьют горячие ключи и бродит вверх-вниз уровень воды. Там, ниже по течению, именно в нее провалились Бедолага, Радио и Честный. Ледяная шапка уже обрушилась и лёд сошел.

Кое-где на проталинах — подснежники.

Именно по это речке я и привез в лодке нашего "любимого общего друга".

— Ершо-о-ов…

Встряхивается. Дёргает руку, прикованную к стволу.

— Как ты там говорил, Мансуров. Любишь жить эту жизнь? Люби и смерть умирать.

У Ольги винтовка. У меня — ее охотничья двустволка.

— Всё-таки будешь стрелять, Ершов?

— Размечтался… Не, не буду. Сказал же, свободу люблю, тайгу…

— Чем воняет? — принюхивается он.

— Тухлятиной… — подкидывает веточки в костер Ольга, стреляя взглядом над головой Мансурова.

Там две освежеванные гниющие тушки зайцев.

— Шатун тут шастает. Оголодавший… Яростный… Дерет все, что встречает.

— Су-у-уки… — шмыгает носом Мансуров, с усилием тряся ствол.

— Нет. Это лиственница, — объясняет ему Ольга. — Которую каждую весну тут затапливает на метр примерно. Лиственница содержит камедь. И при соприкосновении с водой из за этой штуки ствол ее каменеет. Так что можешь даже не пытаться. Ее и топор не любой возьмёт.

Он начинает дергать пластиковую стяжку на руке.

— Нанокомпозит, прочность на разрыв как у стали, — ухмыляюсь я. — Только спец инструмент… Это Зольников Иван тебе подарок передал из СОБРа. Единственное, что ты можешь сделать, чтобы освободиться — отгрызть себе кисть. Будешь пробовать?

Расслабляясь, Мансуров, улыбается, глядя в небо.

— Молишься? — разглядывает его Ольга. — Правильно…

Переводит на неё взгляд.

— А я тебя знаю. Ты Ольга Маменко. Снайпер. Ты в розыске. У тебя сына посадили на двенадцать лет. А ты расстреляла всех, кто его подставил.

— Было дело…

— Я могу твоего сына освободить, — вкрадчиво.

— Ой! Нас таки торгуют, Гордей. Держи карманы шире.

— Зря иронизируешь! Я могу за пару месяцев назначить виноватым другого человека, а его оправдать. Двенадцать лет ему сидеть…

— Уже восемь.

— Восемь! Целая жизнь.

— А мне чего предложишь? — усмехаюсь я.

— Тебе — новую жизнь. Бабки, Гордей. Большие.

— Сколько?

— Ну… — бросает взгляд на Ольгу. — Такие суммы озвучивают только тет-а-тет. Тебе хватит до конца жизни. Десять Божен себе купишь. Своих собственных.

Смеясь, переглядываемся с Ольгой.

— Ты думаешь, мы люди? А мы звери… — оскаливаюсь я. — Думаешь, будешь нам тут что-то предлагать? Да мы сами все у тебя отнимем, что захотим, понял?

Ольга разглядывает в оптический прицел противоположный берег реки.

— Я своего сына сама посадила, дурачок, — улыбается она. — Выбирала — то ли грохнуть вместе с остальными, то ли… Вон он! — резко встает Ольга, показывая рукой на тот берег реки. — Ну… Сторона не подветренная. Тухлятины не много. Искать пару часов тебя будет. Удачи не желаю.

— Стой-стой-стой-стойте! — панически вращает глазами. — Ольга, ты же верующая. Ты же постриг приняла!

— А мы тебя с Богом и оставляем, Алишер. Хочешь, молись, хочешь, запястье грызи.

— И потом бегом, по ночной тайге километров шестьдесят, — добавляю я. — Без компаса… Без еды… Без огня… Как Божена бежала. От отчаяния.

— Ее Бог спас, может и тебе поможет. На всё его воля! Пойдем, Гордей…

— Стой, Ершов! — срывается его голос. — Давай, я признательные показания дам! На камеру.

— Вот! Это уже интересное предложение.

Включаю камеру.

— Поехали… Все по эпизоду с Боженой с самого начала. Потом, все по эпизоду Зольниковых. Кратко, по делу, с обличающими фактами, которые можно доказать.

— Слово дай, слово офицера, что доставишь меня в Москву! Живым и невредимым!

— Даю слово.

— Я — Алишер Омарович Мансуров… В трезвом уме… Хочу дать признательные показания…

Сорок минут мы пишем признания ублюдка. Я снимаю только лицо, стараясь, чтобы его поза и лишние детали не попали в кадр.

Сердце моё стучит от боли, и хочется с ноги разъебать ему морду.

Но сцепив зубы, я дышу глубоко и не перебиваю.

Батарейка садится.

— Все доступы-пароли мне от своих информационных бомб, которыми шантажируешь верхушку. Принцип и время их “детонации”. Быстро.

Отдаю ему телефон. Вбивает трясущимися пальцами.

Похуй мне на те взрывы… Но отдам Зольниковой, может, ей надо. Пригодится во внутренних расследованиях.

Отдает телефон. Сохраняю все.

Где-то вдали слышится рёв медведя.

Ольга закидывает угли снегом.

— Всё!.. — нервно дёргается он. — Все, теперь ты можешь меня засадить на пожизненное. Отцепи меня отсюда.

— Пойдем, Ольга, — поднимаюсь я.

— Эй! Ершов! Ты слово офицера давал…

— Ты опять со мной как с человеком разговариваешь, — прикуриваю сигарету. — А я же предупредил… ты — с равными здесь. Такими же хищниками.

— Ты слово давал! Ты не человек чести, Гордей?!

— Человек я с людьми.

— Так и я человек, Гордей! Обо всем же можно договориться!

— Ты моей девочке слово давал, что если она хорошо танцевать будет, вернёшь её отцу. Сдержал слово? Какой же ты после этого человек?

— Сука… Сука! Тварь! — сдают у него нервы.

Дёргает ствол. Руку. Ерзает, упираясь ногами и совершенно бессмысленно суетится в панике.

— Грызи руку, майор, грызи… Ещё успеешь, может.

— Нахера ты это писал тогда?!

— Пусть будет, вдруг ты живучий. Мы же тебе шанс оставляем. Медведь же редко жрет сразу. Он тебя порвет и гнить оставит. А сам зайцев тухлых сожрёт. И будет тут кругами ходить, пока ты не "приготовишься" должным образом. Поэтому, шанс выжить и сбежать у тебя есть. Видишь, какие мы добрые звери? Почти как ты…

— Ершов! Я не был с ней жесток никогда, слышишь?

— Ахах… — закрываю глаза, пытаясь сдержаться и не убить его прямо сейчас. — Так и я милосерден…

— Уходим, уходим! — тащит меня Ольга.

Молча идём.

— Ольга! У меня есть другое предложение! — орет нам в след. — Ершов! Вернись! Мне есть что продать тебе!

— "Ничего на свете лучше не-е-ету, чем бродить друзьям по белу све-е-ету!" — поет Ольга.

Рассматриваю подснежники. Они такие же белые, хрупкие и изящные, какой Божена была на сцене.

Присаживаюсь…

Слушая издали вопли Алишера, делаю несколько фоток цветов. Отправляю Божене.

"С тобой правда все в порядке?" — пишет она.

"Лучше, только рядом с тобой".

"А что вы делаете там, у Ольги?"

"Помнишь, ты говорила, что хотела бы привязать хищника, сидеть рядом и чувствовать себя в безопасности? Мы привязали. Навсегда. Ты можешь больше ни о чем не переживать и чувствовать себя в безопасности".

Отправляю.

"Спасибо… "

— Все, сдохла батарейка, — отдаю Ольге.

— Придем, генератор врубим, подзарядим.

Разворачивается к реке. Опирает винтовку на раздвоенный ствол, смотрит в прицел. Мягко взводит…

— Хочешь испортить ему всё веселье?

— Нет. Страдание очищает… Негоже такую грязную тварь к Богу отправлять. Но медведя-людоеда я отпустить не могу.

Ждёт минут десять. Периодически разминая пальцы и встряхивая кисть.

Выстрел.

— Всё…