56

Я смотрю вслед, дожидаясь, пока Дэн скроется в спальне – на периферии сознания отдаётся тихий щелчок замка, – а затем, поколебавшись недолго, закрываю дверь кухни и возвращаюсь на свой стул. – Может, посидим ещё немного? – сосредоточенно выливаю в бокал остатки вина, вытряхиваю даже капли. – Не хочется уходить. Син, который поднялся вместе со мной и Дэном, тоже садится обратно. – Хорошо. Шмыгаю, потираю переносицу – справа, где нет синяка. Да уж, совсем поплыла. Ну, зато меня отпустило привычное напряжение. Сейчас я прекрасно вижу, насколько неадекватна обычно. Как искажённо воспринимаю себя и других – даже не верится, что я настолько шибанутая, ведь невозможно на полном серьёзе думать так, как я обычно. Ещё и зацикливаюсь на этом. Иногда, если кто-то показывает мне другую точку зрения, если я вижу себя со стороны – будто пелена спадает с глаз, тогда я на некоторое время становлюсь нормальной. Проблема в том, что трудно найти человека, взгляд которого я бы приняла без враждебности. Пожалуй, за всю жизнь я только Дэну настолько доверяла. Я знаю, что даже если он скажет что-то обидное, то это будет не специально, а «по правде» он хочет мне добра. Нужно поговорить с Сином сейчас, когда я вижу ситуацию более здраво, а то неадекватного бреда я достаточно наговорила, нужно и что-то правильное сказать. Спасибо Дэну, что начал разговор о правде и честности, теперь я смогу его продолжить. Страшно? Конечно. Опасно? Мне хотелось бы верить, что нет. Может, Син всё-таки станет вторым человеком, которому я могу доверять. Разглядывая бокал, до середины наполненный тёмно-розовым фрамбуазом, говорю: – Я должна извиниться перед тобой. – Даже решаюсь мельком взглянуть на Сина. Лицо нейтральное, без недовольства, и это успокаивает. – За всё. Джанки прав, я шибанутая, и я это знаю. Я словно… закрываюсь внутри себя, замыкаюсь в этих мыслях и не замечаю, что плохо веду себя по отношению к людям вокруг. Использую их как вещи – чтобы наказывать себя и причинять себе боль. Не задумываясь, как при этом они себя чувствуют. – Всё нормально. Мне ты ничего плохого не сделала. Несогласно качаю головой, разглядывая узоры дерева на столешнице. Некомфортно, когда на меня смотрят не отрываясь, как он сейчас. Ещё и синяк ноет, напоминая, что выгляжу я даже более непрезентабельно, чем обычно. – Да я… Ну, я вообще-то стараюсь вести себя хоть немного нормально, но получается не очень. То – более-менее, а то – как переклинит… С этим Силаном вообще неожиданно вышло. Если бы ты сказал заранее… – Ты бы согласилась пойти? – Конечно! Любопытно посмотреть. Но ты, – я усмехаюсь столешнице и ковыряю ноготь на большом пальце, – правда лучше. Просто всё это внезапно. И с этим… поцелуем глупо получилось. В смысле… Я вовсе не хотела тебя кусать. Ну да, занервничала. Устроила какую-то сцену… Извини. Выдавив из себя эту бессвязную тираду, хватаю пачку сигарет и закуриваю. – А можно уточнить, что ты подразумеваешь под этим «ты лучше»? – Ну, как я и говорила, он самовлюблённый. Обычный зацикленный на себе тупой красавчик. – Сообразив, что мои слова звучат как комплимент внешности Сина, а это неловко, тороплюсь уточнить: – Я имею в виду не внешность, а… Как сказать? Сам этот подход: «Все смотрите на меня, я пуп земли». Всех оценивает как вещи, которые можно купить. – И ты это поняла настолько быстро? – Да это сразу видно! Я всю жизнь провела среди таких господ. Потому и сбежала от них в Город. – То есть я лучше, потому что не похож на состоятельного золотого гражданина? – Ну, можно и так это назвать, – я улыбаюсь. – Ты лучше, потому что нормальный. Син скептически поднимает бровь. – Зависит от точки зрения. – Всё в этом мире зависит от точки зрения. Чем моя хуже других? – Она странная. – Пф! Я шибанутая, имею право. А ты, – я взмахиваю сигаретой в сторону Сина, – можешь присоединиться к моим взглядам. Давай, добро пожаловать в клуб! По-моему, это гораздо лучше, чем считать себя повреждённой вещью, которая… Ну, ты понял. Докурив, вжимаю окурок в переполненую пепельницу. Больше уже не лезут ни сигареты, ни фрамбуаз, но нервозность требует хоть чем-нибудь занять руки: остаться наедине с Сином, без возможности отвлечься на какую-то деятельность, слишком пугающе. А он, как назло, спрашивает: – А в остальном Джанки тоже прав? Как ты воспринимаешь себя? Сосредоточенно изучая пепельницу – такая интересная! – жую губы, наконец выговариваю: – Он сам такой же. Поэтому всё это знает. Не обращая внимания на мой сдавленный тон, Син продолжает: – Поэтому ты режешь себя? Ты действительно сама это делаешь? Как он может спокойно говорить о таком? Я – не могу, поэтому лишь пожимаю плечами и улыбаюсь. Всегда улыбаюсь, когда речь заходит о подобных вещах. Ненавижу себя с улыбкой. Режу с улыбкой. В конце концов, если улыбаешься – кажется, что всё в порядке и ничего особенного не происходит. Син берёт меня за запястье, призывая посмотреть на него, но я, по-прежнему не поднимая глаз, аккуратно высвобождаюсь, встаю со стула и отворачиваюсь к кухонному шкафчику. Что у нас здесь?.. – Может, чай заварить? – Может, ты ответишь? – Как хочешь. По-прежнему не глядя на него, подхватываю со стола бокал, до середины наполненный вином. Придётся пить через не хочу. Да, сегодня я честна как никогда, но у всего есть пределы – и я свою границу комфорта уже пересекла. Осторожно, шлюзы откровенности закрываются. Но можно попробовать выжать ещё немного. Оперевшись бедром на кухонную тумбу, отпиваю буквально пару капель фрамбуаза – создать видимость занятия. – Мне нужна «Психушка». Это единственный способ успокоиться. Ты просто не знаешь, это напряжение внутри… Без порезов было бы ещё хуже. Син поднимается со стула, подходит ко мне и прислоняется рядом. Близко. Это вызывает чувство облегчения: если склонить лицо, то ему не будет видно синяка. – Это опасный способ. – Единственный, – я пожимаю плечами. – Ни один способ не может быть единственным. Кошусь на его руку. Неподалёку от моей. Слишком близко, чтобы я могла не думать об этом. – Хорошо. Единственный, который я знаю. – Думаю, ты понимаешь, какой ответ напрашивается. Я вздыхаю так тяжело, словно на груди лежит каменная плита. Конечно, понимаю. Только я не хочу искать другие варианты. Почему? Потому что это требует сил, а все мои силы уходят на поддержание хрупкого равновесия, которое есть сейчас. Если я отправлюсь искать что-то другое, текущая ситуация рухнет, а нового на замену я наверняка не найду и останусь ни с чем – без опоры, без способа успокоиться и без сил. Нельзя этого допустить. – Я не уверена, что хочу что-либо понимать. Я привыкла так жить. Это помогает. – Если сломать ногу, то можно не лечить, а сразу отрезать. Это тоже поможет. – Да, примерно так, – я ухмыляюсь. Мне нравится ход его мыслей, прямо чувствую родственную душу! – Можно заодно и вторую отрезать. Чтобы гарантированно обезопасить себя на будущее. Уткнувшись в бокал, растягиваю два глотка насколько можно. Хочется, чтобы этот момент не заканчивался. Хочется стоять вот так рядом, близко, и разговаривать. Не плакать, не кусаться, не убегать, не сходить с ума. Просто разговаривать. У меня редко получается быть настолько нормальной, нужно пользоваться случаем. К сожалению, вино всё же заканчивается. Я кусаю губы и постукиваю пустым бокалом по руке, ожидая, когда Син отодвинется и скажет: «Пора домой». Сама я буду стоять рядом с ним так долго, как только получится. – Так что, мне в самом деле стоит действовать как раньше? Я думал, ты недовольна. – Я недовольна, когда ты делаешь что-то опасное. Я за тебя беспокоюсь. – Например, готовлю? – он усмехается. От облегчения меня накрывает улыбкой на пол-лица. – Готовка – это просто скучно. И мне неловко, что ты тратишь время… на меня. Я не чувствую, что заслужила это. Но, конечно, я тебе благодарна. Несколько секунд тишины. – То есть всё нормально? И ты не разочарована? Я всё-таки нарушил обещание. – Насчёт отца? – я хмыкаю. – Он достаточно меня бил. Если ему разок прилетело что-то в ответ, ничего страшного. А в остальном всё в порядке. Син молчит. Пауза затягивается, и уже очевидно, что ничего больше не произойдёт. Ни обжигающего нервы прикосновения, ни, тем более, романтичного объяснения с поцелуями. И мы не можем всю ночь стоять на кухне Дэна. Так что я вздыхаю и говорю то, что необходимо: – Пора домой? Син кивает. Ставлю посуду в мойку, высыпаю содержимое пепельницы в утилизатор. Можно отправляться.