Глава 39

— Как самочувствие твоего отца? — спрашиваю я, наблюдая за Вовой, который готовит для нас пасту.

— Получше. Идет на поправку. Он много времени провел в стенах больницы.

— А ваши отношения?..

Вова качает головой, и становится понятно, что это все еще запретная тема.

— Ну хорошо-хорошо. — Поднимаю руки вверх.

Да, я с детства мечтала о большой семье, но что поделать, если мои попытки сблизиться с родителями Вовы не приносят плодов. Как-нибудь переживу.

— Мать к нам приедет, как отца выпишут домой, — помолчав, огорошивает меня Третьяков.

— О! Это хорошая новость, — отзываюсь с энтузиазмом и закидываю в рот оливку. — Можешь не переживать, я оставлю все свои обиды и прочее в прошлом. Меня не обязательно любить, но хочется, чтобы у моего сына были бабушка и дедушка. Ты вон какой замечательный. Нет, безусловно, что-то в тебе заложено от природы, что-то ты сам развил… — показываю пальцем на бицепсы Третьякова, — но рядом с тобой всегда были мама и папа. Мои, к примеру, научили защищаться и быть самостоятельной, а ты вырос очень уверенным в себе и самодостаточным. Думаю, это заслуга твоих родителей.

Вова задерживает на мне посерьезневший взгляд. О моем отце мы говорим так же редко, как и об Александре Вениаминовиче.

— Ты сегодня какая-то слишком болтливая… — задумчиво произносит Третьяков. — Если бы не знал, что у тебя аллергия на алкоголь и ты беременна, решил бы, что вы с Аленой выпили, когда встречались в кафе.

— Хм… Никогда не думала, что меня посетят такие мысли, но бокал вина под пасту, которую ты сейчас сделаешь, был бы очень кстати. А хочешь, испеку что-нибудь сладкое? — предлагаю я.

— С шоколадом? — ерничает он.

Встаю из-за стола и заглядываю в холодильник.

— Нечестно, да? Тебе нельзя шоколад, а мне вино. Но вместе мы можем друг друга дополнять.

— Как? Я буду пить за двоих, а ты — запихивать в себя сладкое?

— Да, — смеюсь. — Хорошее предложение.

— Ну тогда испеки, — соглашается Володя и наливает себе в бокал немного вина. — Только не очень сладкое. А то с твоим ночным «Пойдем перекусим» я скоро превращусь в такого же кругляша. — Он ласково смотрит на мой небольшой пока живот.

Подхожу к Володе сзади и обнимаю его со спины, заодно пытаясь определить, что за секретный ингредиент он кладет в свое фирменное блюдо. Таких вкусных спагетти я еще никогда не пробовала.

— Хитришь? — догадывается Третьяков. — Все равно не узнаешь, как я их готовлю. Это строжайший секрет.

Мы бы и дальше продолжили заигрывать друг с другом, а потом, возможно, пришлось бы заново готовить пасту, но Вовин телефон на столе подает признаки жизни.

Третьякову звонит бывшая жена. В том, что бывшая, я даже не сомневаюсь: документы о разводе видела на рабочем столе.

— Извини, я отвечу, — говорит Вова, и его лицо тут же становится сосредоточенным. — Пригляди за соусом. Я быстро.

— Хорошо, — киваю я и закусываю губу, глядя, как Третьяков, взяв телефон, выходит из кухни.

Слышно, что он обсуждает свои дела.

Очень задевает, что они общаются, потому что мы с Полиной любим одного и того же мужчину. Хотя я благодарна бывшей Вовы, что она не стала усугублять и без того сложную ситуацию. Приняла позицию Третьякова и старается ему всячески помочь.

Насколько мне известно, Прохоров-старший грозился лишить отца Володи всего, что у них есть, и сделать банкротами, но связей для этого оказалось недостаточно. Какой-то Тагаев пришел Вове на выручку, плюс отец прекратил его прессовать. Думаю, основная причина, по которой Александр Вениаминович пошел на уступки и встал на сторону сына, — это отсутствие здоровья. Может, находясь в шаге от смерти человек пересматривает какие-то свои ценности?

Вова возвращается через десять минут в приподнятом настроении. Берет ложку из моих рук и показывает взглядом, чтобы отошла от плиты.

Наверное, это гормоны. Иначе как объяснить, что я жутко ревную Вову и не представляю, как бороться с этим чувством. Зато теперь понимаю Алену, которая бесится каждый раз, когда у Яна появляется новая помощница. Иной раз кажется, что Багдасаров специально выводит цветочек на эмоции.

— Все нормально? — интересуюсь, попытавшись придать голосу и виду безразличия.

— Более чем, — отзывается Вова. — Кто бы мог подумать? Жизнь сложилась таким образом, что мы с бывшей женой после развода по одну сторону баррикад. Полину очень жаль, понятно, почему она так делает. Хочет получить независимость. Это и есть обратная сторона медали, если рождаешься девочкой в богатой семье, которая помешана на деньгах и укреплении своих связей.

Пульс до сих прилично частит. От ревности. Но я беру себя в руки.

— Ты говорил, что Игорь… — Язык не поворачивается сказать, что брат Вовы изнасиловал Полину. Мешкаю, подбирая нужное слово, и в итоге захожу издалека: — Если любви к жене у тебя не было и ты знал, что она беременна от другого… — Осекаюсь, чувствуя, как по телу прокатывается нервная дрожь от того, что собираюсь произнести. — Ты решил себя наказать? Не каждый способен принять подобное.

Вова смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— Уже говорил, но повторюсь: я бы и Дениса, будь он от Игоря, принял как своего. Это не вина. Другое чувство. Мы с братом никогда не были соперниками. Если бы он не застал нас с тобой, то, скорее всего, я бы смог подобрать правильные слова и все ему объяснить. Но ничего этого сделать не успел, и в состоянии аффекта Игорь совершил много опрометчивых поступков. Нас обоих захлестнуло эмоциями. Столько раз я об этом думал, прикидывал, что ему скажу. Не следовало тогда глупить и вступать в этот брак. Однако на меня всегда возлагали надежды, ну и ответственность. Наверное, причина в этом.

Осмысливая услышанное, я перевожу взгляд на плиту, где в сотейнике бурлит соус. Мы впервые за долгое время касаемся этой темы. Умом понимаю, что нужно все проговорить, но на деле это, оказывается, очень больно.

— Самая ужасная и в то же время отрезвляющая мысль другая, — грустно улыбается Вова.

— Какая? — Вскидываю на него глаза.

— Что в тот день у детского сада, когда ты забирала Дениса, а я приехал за Полиной, мы могли с тобой не встретиться. Я бы и дальше жил привычной жизнью, не зная, что у меня есть сын.

Денис сейчас спит в своей новой красивой комнате. Мы вместе с ним выбирали мебель и обговаривали дизайн. Напротив спальни сына сделали еще одну детскую, но закончить в ней ремонт вряд ли успеем. Решили отложить до родов.

— Я и сама, бывает, задумываюсь об этом…

Подхожу к Вове и обнимаю его. Он такой большой, выше меня почти на голову. А еще очень сильный. Каждый раз, когда сжимает в своих руках, кажется, что я попала в лапы огромного медведя.

— Тогда откровение за откровение. Мне страшно снова тебя потерять и разрушить наше хрупкое счастье. Быть рядом с тобой — это совершенно другое, прекрасное чувство. Безграничное… Ощущение, что весь мир могу обнять и сделать его лучше. Ну ладно, не весь, но троих человек точно.

Вова усмехается. Отстранившись, внимательно смотрит мне в лицо. В глубине его глаз появляется задорные искорки.

— Нет, алкоголь исключен. Может, травка? Зрачки слегка расширены…

— Да ну тебя! — Обиженно бью Вову кулаком в грудь и хочу вернуться за стол, но сильные руки опять прижимают к себе.

Во мне медленно закручивается ураган, вороша все чувства к этому мужчине. У Третьякова эрекция, и озорной блеск в его глазах приобретает иной смысл.

— Врач говорит, что все нормально, да? — уточняет Вова.

Каждая клеточка тела вибрирует от хриплых интонаций в его голосе.

— Прямо тут? — отвечаю вопросом на вопрос.

Не припомню, когда последний раз мы занимались сексом на кровати, как нормальные люди. Кажется, в отеле, после того как забрали Дениса из больницы. Жаль, что нашу спальню не торопятся доделать, из-за чего второй месяц мы живем в гостиной и спим на диване.

— Тебя это смущает? — Вова усаживает меня на столешницу.

— Напротив. Очень заводит.

— Даже здесь мы дополняем друг друга, — шепчет он мне в губы. — Я постоянно голоден. После недавней разлуки самое сложное — сдерживаться, напоминая себе, что ты в положении.

— Это временные меры предосторожности. Со мной все в порядке.

— Дело не только в беременности. С тобой лишь так и хочется. — Вова смотрит с жадностью, неотрывно. — Ласка-а… — хрипло произносит, растягивая звуки. — Девочки не зря дали тебе это прозвище. Такая нежная, чувственная.

В груди распирает, когда он смотрит на меня так. Эмоции накрывают с головой.

— А у тебя какое-то было?

— Что?

— Прозвище.

— В институте. В шутку называли Паблик Пикассо, — признается Вова неожиданно быстро.

— Из-за твоего увлечения рисованием?

— Да, мне девочек нравилось рисовать на парах. Одна из постоянных натурщиц создала в соцсетях страницу с этим никнеймом и фотографировала мои работы, а потом выкладывала их в сеть. Уверен, они все еще там.

— Ты меня заинтриговал.

Хочу вырваться из хватки Вовы и взять телефон, чтобы забить в поисковике его прозвище, но мне не позволяют.

— Потом посмотришь, — правильно поняв мой замысел, говорит Третьяков.

— А как ты их рисовал?

Вова наклоняется ниже, наши губы почти соприкасаются, отчего по телу бегут мурашки.

— Много вопросов задаешь.

— И все-таки…

— Там все безобидно. Почти.

— Правда? Моя психика останется цела?

— Разве стал бы я тогда признаваться?

Вова слегка толкается в меня каменным членом. Дыхание у обоих срывается.

— Чтобы ты знала: только тебя приятно рассматривать часами и запечатлевать потом в альбоме каждую твою черточку.

Вовина ладонь перемещается на шею, собирает мои волосы в кулак и оттягивает голову назад. Каждый раз умираю, когда он так делает. Мне нравится чувствовать его власть. Жду, что сейчас поцелует, но вместо этого Вова проводит губами по виску, целует за ухом. Как-то особенно нежно и трепетно. Ноги моментально становятся слабыми. На душе сумбур. Еще несколько мгновений назад я сгорала от ревности, а сейчас ощущаю возбуждение Третьякова, его сумасшедшую энергетику и сама ныряю в омут безумия, позабыв обо всем.

Тянусь и целую в губы первая. Вова отвечает незамедлительно. Его влажный язык устремляется навстречу моему. Теперь каждый идет напролом и желание лишь одно: чтобы Володя поскорее оказался во мне. До дрожи и подгибающихся пальцев на ногах. Чтобы двигался и ласкал так, как умеет только он.

Вова разводит мои колени в стороны и тянется к полоске белья. Внизу живота сильно пульсирует. Если он потрогает меня там, это станет освобождением. Несдержанно стону, обнимая Вову за плечи и испытывая подобие облегчения, когда он безошибочно угадывает мысли.

— Ох… Еще… — прошу я, вздыхая.

Перед глазами рассыпаются искры. Словно завороженная, наблюдаю, как Вова свободной рукой спускает брюки, освобождая член.

Я сбилась со счета, сколько раз мы это делали, и без ума от наших вспышек страсти.

Вместо пальцев влажных складок касается разгоряченная плоть. Слегка надавливает, скользит туда и обратно, и лишь потом член полностью погружается в меня, срывая с губ протяжный стон.

Вова двигается неспешно, размеренно наращивает темп, но оргазм все равно обрушивается слишком быстро. Я содрогаюсь в любимых руках и думаю о том, что еще один прекрасный вечер поместится в копилку счастливых, сладостных воспоминаний.