Глава 2

— Я тебе сколько раз говорил, Ева! Ну будь ты нормальной! Веди себя как все хорошие добросовестные официантки! — орёт босс.

— Это у вас в кабинете задерживаться допоздна, что ли? — бубню себе под нос.

— Не перебивай! — Грохочет по столу кулаком так сильно, что аж стаканчик с канцтоварами подпрыгивает.

— Вы посадите сердце, — тараторю, прижимая подбородок к груди. — Нельзя так волноваться из-за какой-то там официантки.

— Ты не какая-то там официантка! Ты у меня самая лучшая! На тебе зал держится!

— Так, — нахмурившись в недоумении, — что-то я начинаю путаться. — Стою я в центре ковра, опустив голову.

— Потому что всё время перебиваешь! — орёт он ещё громче и кашляет, задохнувшись.

— Вам по спине похлопать? А то я волнуюсь!

— Ты за себя переживай, девочка! — брызжа слюной и развязывая на ходу галстук, приближается ко мне Степаныч.

— Я думала, Роза у нас самая лучшая.

— Роза у нас для мужиков, глаза им радовать, больше двух заказов запомнить она не может. Постоянно путает. А ты же человек-компьютер. Администратором хотел делать, я на тебя возлагал такие надежды! — возносит он руки к потолку. — Видел в тебе потенциал. Чего ты в эти банки-то полезла, Евангелина Егоровна? Мне же придётся тебя уволить, чтобы другим работникам было неповадно трэш творить, понимаешь?

Я от обилия комплиментов начинаю натирать носком туфли треугольник на директорском ковре. Вообще не ожидала такого отношения. Мне приятно, я ведь действительно очень стараюсь. Но уволить?

— Не надо меня увольнять, — опомнившись. Я, конечно, думала о худшем, но больше блефовала, надеялась на то, что за былые заслуги премии лишит, но оставит.

А в кабинете в этот момент раздается громкий стук. Степаныч не успевает разрешить гостю войти, как дверь сама собой распахивается. Вот бывают в жизни такие минуты, когда свет озаряет тёмный тоннель и впереди видится только светлое будущее, красивое солнечное пятно, дарящее надежду. И сразу так легко становится и хорошо на душе, аж петь хочется. Вот нечто подобное я чувствую при его появлении.

В дверях кабинета стоит Настин отец. Лев широко улыбается и, сделав мягкий шаг, вальяжно и очень медленно заходит в комнату. В каждом его движении таится звериная грация. Элегантные туфли, словно мохнатые лапы, плавно ступают на ковёр, и я невольно любуюсь его величественно-выверенными телодвижениями. Говорят, что юные дрессировщики, зашедшие впервые в клетку, легко могут остаться без башки, потеряв от этой пружинистой пластичности бдительность.

— Эта женщина невиновна! Давайте я вам за моральный ущерб заплачу, и вы оставите её в покое, позволив работать дальше. — Достаёт он бумажник и, не задумываясь, кладёт мою месячную зарплату на директорский стол. — Замнём этот момент и сделаем вид, что ничего не было.

Его крупный мускулистый торс занимает полкабинета, а вьющиеся волосы красиво блестят на солнце, попадающем в комнату сквозь окно. Лев вообще смотрится в замшелом кабинете Степаныча сошедшим с рекламного плаката богом. И, несмотря на то что все мужики совершенно точно козлы, он выглядит превосходно.

Это, конечно, очень благородно, что он решил восстановить справедливость и явно понял, что виновата не я, а его дочурка, но… Женщина!? Он назвал меня женщиной?

Когда в очереди меня называют женщиной, я ужасно негодую. Но обычно это со спины и пожилые матроны, как бы уравнивая наши шансы в жизни. А тут молодой мужик, видевший меня со всех сторон, и сразу «женщина», мне же ещё и тридцати нет, прям ужасно обидно.

— Не понимаю, — начинает ластиться Степаныч, — за что вы предлагаете мне деньги? — Он, конечно, взял бы, но, похоже, боится. — Мы всегда рады гостям и будем и дальше с удовольствием принимать вас в нашем заведении. Этот дикий инцидент просто случайность.

— Эта женщина здесь ни при чём, — повторяет Лев и снова улыбается.

Если он не прекратит так меня звать, я его тресну.

— Извините, я не могу на это пойти, моя репутация пострадает. — Трёт ладони Степаныч. — Я потеряю свой авторитет в глазах работников. Заберите, пожалуйста, — тонким голоском, жалко ему, к гадалке не ходи, — ваши деньги.

— Ещё раз повторяю: женщина совсем не виновата.

Ну всё, это выше моих сил.

— Я в зал вернусь, работы полно.

— Даю месяц на отработку, подыскивай потихонечку место, Евангелина! — кричит мне в спину начальник.

Выхожу в коридор, к горлу подкатывает горечь. Вот надо быть такой дурой! Пусть бы ругали девчонку, зачем во всё это влезла? Теперь хозяйке за комнату платить будет нечем. А если ничего не найду, придётся идти к брату. А я его ненавижу, он отца моего в тюрьму засадил, из-за него я в таком положении.

— Подождите, — окликает меня Лев. — Я сумею с ним договориться, я уверен. Надавлю, если надо.

— Мужчина, у меня полно дел. — Никак не могу ему простить его «женщину».

Лев улыбается шире.

— Благодарю вас за Настю, прилюдный скандал был бы просто отвратительным. — Нагоняет меня в коридоре. — Она хорошая, ласковая девочка, но иногда у нее слишком бурная фантазия. С ней сложно ладить. Я не могу заменить ей и папу, и маму.

— У вас хороший ребёнок, берегите её, — смотрю я в красивые, чуть раскосые светло-карие глаза. — А теперь извините, мне пора возвращаться к своим обязанностям.

Лев долго смотрит мне вслед, засунув руки в карманы и перегородив широкой грудью почти весь проход. Я вижу это в отражении зеркала, висящего на стене в конце коридора. А потом в том же самом проходе появляется Роза. Переодевшаяся и щедро полившаяся духами, она подплывает к нему как бригантина, гонимая лёгким ветерком.

Отчего-то грустно вздохнув, отворачиваюсь, бегом возвращаюсь в зал, включаясь в процесс. Ругаю себя за глупость и излишнюю инициативность. Мне нравилось работать в этом кафе. А теперь придётся искать что-то новое.

Неделю спустя я тихо плачу в каморке, потому что хороших мест нет, везде, куда я ходила, зарплата значительно ниже, а ещё фен перегорел от перепадов электричества.

Но смену никто не отменял, и, вытерев сопли, я возвращаюсь в зал. Записываю заказы, внимательно слушаю клиентов, иногда поглядываю на дверь, подсчитывая, скольких посетителей успею обслужить до перерыва.

И тут на пороге появляется он — герой совсем не моего романа. Хотя какой, к черту, роман, когда все мужики козлы? Просто внешность у него привлекательная, а я давно ни с кем не обнималась.

Лев с привычной ему пластичностью пересекает помещение кафе, аккуратно вальсируя между столиками. Первые секунды мне кажется, что он уже нахлобучил Розу, теперь они встречаются и отец-одиночка приехал к ней, примчался забрать её в какую-нибудь баню на выходные. Но Лев «Валерьянович» идёт ко мне.

* * *

— Ева, заказ на пятый стол! — орёт Ярослава, плюхая на раздаточное окошко сразу три тарелки с салатами: «Развернись душа», «Укус женщины» и «Народный закусон».

Забыв про стремящегося ко мне Льва, стремглав спешу к поварихе. Я привыкла добросовестно делать свою работу. Я не могу отвлекаться.

А Ярослава хороша! Сколько раз говорила, что надо быть потише. Что вот в такие минуты и становится виден уровень заведения. Но она как будто нарочно привлекает к себе внимание клиентов. Она же работник кухни, её вообще не должно быть видно.

— Ты можешь потише? Всех клиентов распугаешь! — бурчу я на неё грозным шепотом. — Мы для чего релаксирующую музыку включаем в зале, чтобы повариха орала из своего гнезда словно бешеная?

— Зато ты сразу пришла ко мне, — скалится Славка.

— Мужчин ты так, что ли, к себе привлекаешь, не пойму?

— Не говори так, ты меня этим обижаешь.

Между нами возникает долгая пауза.

Ярослава явно дуется.

— Ладно, извини, просто не кричи так громко. Дай мне, пожалуйста, попить что-нибудь.

Ярослава всё ещё недовольна, но исчезает, а я непроизвольно оглядываюсь на Льва, застывшего в центре зала. К нему в этот момент подкатывает Роза, она появляется из ниоткуда, совсем как изжога от пережаренного лука. Напарница окружает его вниманием, а я жду своё питьё.

— Что это?

— Это питьевая вода.

Я снова оборачиваюсь на зал, любуюсь умением Розы вилять пятой точкой перед мужчинами. Восхищённо наблюдаю за тем, как она затягивает Льва в свой сладкий плен, и не глядя пью, сразу полстакана… А дальше в глазах становится темно, и я захлебываюсь от горечи, обжигающей горло. Она протухла.

Славка начинает громко ржать. Отомстила мне, зараза, за дурные слова в её сторону.

— Славка, ты что совсем чокнулась?! Что ты мне дала? — долго кашляю, пытаясь избавиться от тошноты.

Прошу воды, она тащит ещё одну бутылку и опять что-то не то. Мы с ней переругиваемся. Отношу заказ на пятый стол. Уставшая, нервная, голодная и загнанная поисками работы, понимаю, что мне нехорошо. Иду в каморку для официанток. Живот болит. Вот закончится Славкина смена, я её в собственном же борще искупаю.

Вот удружила подруга, так удружила. Полсмены ещё впереди, а у меня комната под ногами крутится, как на карусели. Тошнит. Ну Ярослава, ну холера в колпаке и фартуке!

Сажусь на стул и глубоко дышу, пытаясь вернуть себе нормальное состояние. В этот момент дверь в каморку открывается. И в помещении появляется Лев Валерьянович собственной персоной.

Вскинув глаза, натыкаюсь на взгляд чуть раскосых глаз. Он по-мужски статный и привлекательный. И действует на меня, как на всех остальных женщин в этом кафе, — ошеломляюще. А уж в слегка смазанном виде и вовсе кажется красавцем.

— Здравствуйте, вас-то я и ищу, — он привычно улыбчивый и сияющий.

— Здравствуйте, Лев, у вас абонемент на посищюшение, — ох и сложное слово, — посещение всех помещений в нашем заведении? — шучу я, зажмурившись от его сверкающего образа.

Настин папа ослепительно хорош. А я вынуждена встать, потому что, когда сижу и задираю из-за его высоченного роста голову, комната кружится сильнее. Это все скачки артериального давления.

— Вы нашли новую работу?

— Нет ещё.

— Это же отлично! — радуется он, просунув руки в карманы.

— Да, просто замечательно. Когда закончится срок отработки, мои друзья в этом кафе будут подкармливать меня остатками со стола. В любом случае я не умру с голоду.

Лев на секунду хмурится, потом снова улыбается.

— Я пришёл предложить вам работу.

— У вас есть ресторан?

— У меня есть дочь.

Я в недоумении и, кажется, от его присутствия слабость ещё сильнее. Мужики так-то козлы, но этот уж больно красивый.

— Я предлагаю вам деньги. Будете мамой моей дочери. На время, разумеется, — и улыбается своей сногсшибательной улыбкой.

У меня от такой наглости аж брови на переносице в одну съезжаются. Это что, игра какая-то или шутка? У богатых столько разной дури, я от Розы наслышана. Я такого побаиваюсь.

— Классно. Только у меня дел полно, и некогда заниматься вашими извращенскими глупостями.

— Какие у вас дела, — смотрит он на мой бейджик, — официантка по имени Ева?

Забыл имя — замечательно и очень приятно.

— Уборка, сервировка столов, принятие заказов. Розочек из салфеток накрутить опять же.

— Я предлагаю вам плату за неделю, на триста процентов превышающую вашу нынешнюю зарплату.

— А какие ещё у меня будут обязанности? — неаккуратно скольжу взглядом по его крепкому, мускулистому телу в дорогом костюме.

— Ойй, — морщится. — Ради бога, — снова смотрит на бейджик, — Ева, вы просто будете изображать её маму.

* * *

Ничего не понимаю. О чём он?

— А почему я должна изображать маму, а не быть, допустим, няней?

— Я вам потом расскажу, — хитро улыбается и смотрит исподлобья, как кошка на мышку.

Между нами возникает неудобная пауза, во время которой я начинаю волноваться, что выгляжу как-то не так. Он в нашем кафе будто звезда: белый костюм, стильная рубашка молочного оттенка в тонкую полоску, лежащие одна к одной пряди волнистых волос. Впервые перед мужчиной мне неловко за свое положение. Раньше было наплевать, давно ведь уже не мажорка. Да и все мужики, как известно, козлы, нечего перед ними прихорашиваться. (Что? Я уже говорила про козлов? Ничего, повторенье — мать ученья.) Только вот сейчас униформа отчего-то заставляет смутиться. Перед козлом. Перед шикарным таким козлом… Хм, перед Львом, собственно.

— Наймите профессиональную няню, — мотаю головой, прогоняя из неё этот сомнительный зоопарк, подхожу к зеркалу, поправляю волосы и бейдж. — И пусть изображает хоть Маргарет Тэтчер, я не умею работать с детьми. Я вообще с ними дела никогда не имела. Вы бы ещё меня в операционную позвали и скальпель выдали. Кстати, — наши глаза встречаются в зеркале, — я, когда училась в университете, у меня была подруга, её отец работал хирургом. И вот подписывает больной бумаги: срочная операция, аппендицит. Больной стонет, никакущий:

«Доктор, а вы когда меня прооперируете, я на гитаре играть буду?»

«Конечно, будете. Почему нет?»

«Какая же замечательная операция, доктор, я ведь до этого никогда не играл на гитаре. Спасибо вам, доктор!»

И смеюсь, сама над своей шуткой. Выглядит убого, я просто уверена. Знобит.

— Ещё одна история? — расслабленно улыбается Лев. — Больше похоже, что подруга вам бородатый анекдот рассказала, но только он был про скрипку.

Пожимаю плечами, а комната по-прежнему кружится. Как бы в больницу не загреметь.

— Вы учились в университете, а теперь работаете официанткой?

— Ой, я сказала университет? — хохочу, чуть теряя баланс, качнувшись, — я имела в виду официантское училище.

— Опять вы сочиняете, — загадочно вздохнув, — такого не бывает.

— Ну колледж-то есть!

— Колледж есть, но вы закончили курсы.

— Вы за мной следили? — окрысившись.

— Ну да, с рождения за вами хожу по пятам, не упускаю из виду, — смотрит вверх, потом влево и вправо.

Я выпрямляю спину и округляю глаза.

— Ева, я пошутил, не волнуйтесь, но я не стал бы звать кого попало в свой дом. Я, разумеется, навёл справки. Вы дочь знаменитого на всю страну Красинского. Ваш брат, Дмитрий, выступил на шоу и засадил отца. Я только не пойму, зачем вам работать официанткой? Прячетесь от него, вы могли бы наладить с ним отношения или пойти к своему деду. Что за дурацкое самопожертвование? То, что ваш отец растлитель, — доказанный факт, а то, что брат по какой-то причине это озвучил, не делает его вашим врагом…

— Мой отец не такой! Давайте вы не будете лезть в мои дела! — вспыхиваю я, огрызнувшись.

Неприятно. Хотя я очень стараюсь не показывать виду, всё равно чувствую себя будто без одежды, и даже Славкина отрава немного отпускает. Не люблю, когда говорят о моей семье.

— Извините, я не должен был.

Сквозь обиду меня кое-что осеняет:

— Не сходится.

— Что именно не сходится?

— Штаны на попе у вас не сходятся, Лев Валерьянович.

Он хмурится, но тут же снова улыбается, спустив мне мою колкость.

— Ева, у меня совсем другое отчество.

— Неважно. — Махнув рукой.

— Ну для кого как. Для меня — важно.

— Не сходится ваша легенда. Вы только что имя моё забыли, на бейдже читали, а теперь говорите, что прямо сидели и изучали всю мою подноготную.

— Я с вами играл, — лукаво скалится Лев. — Я вполне способен запомнить три буквы.

Нетерпеливо закатываю глаза.

— Вам что, делать нечего, игривый вы наш?

— Игра — это способ наладить контакт.

— Не наладили.

— Что не наладил?

— Контакт вы своими играми со мной не наладили. А только расстроили меня, будто имя запомнить не можете. И мой вам совет: если не можете поддерживать отношения с дочерью и стесняетесь её шкод, не клейте при ней официанток.

— А вот это уже не ваше дело.

Он вскидывает голову. И на мгновение его улыбка меркнет. Злится, но сдерживается, надевая привычную маску.

— Не пойду я к вам няней. Это надо знать, как с ребенком разговаривать, а то ненароком нанесу вашей дочери психологическую травму, вы меня потом по судам затаскаете.

Встречаюсь с ним взглядом. Лев отчего-то громко смеётся.

— Евочка, — начинает он ласковый подкат, склоняя голову набок, словно кошак, подбирающейся к миске с едой. Обходит вокруг, ещё и мурлычет. — Ну какую травму, в самом деле? Вам у нас понравится.

Опасный тип, однозначно, хоть и улыбчивый. Козёл в кошачьей шкуре. Без вариантов.

— Это почему?

— У нас в доме всегда много конфет и качели в саду.

Он что, думает, мне столько же лет, сколько его дочери?

— Вы уж определитесь, пожалуйста, я женщина или девочка? — припоминаю ему старую обиду.

— Вы совершенно точно невероятная.

Вот же льстивый жулик.

— Простите, но я правда не справлюсь. Мой ответ — нет.

— Ева, вы первая женщина, к которой она потянулась.

Женщина!? Опять двадцать пять.

— Извините, мне правда жаль, но я отказываюсь. — Мотнув головой, выхожу из каморки.

* * *

— Итак, вы берёте немецкие колбаски и два салата «Угостись и удивись»? — Стою возле центрального столика, где присел посетитель с ребёнком, шуршу карандашом, записывая.

Тревожно внутри, сама не пойму почему. Ну отказала и отказала, отчего как будто жалею? Словно я что-то не доделала или упустила нечто важное. Взглядом перечитываю заказ в блокноте, поднимаю на гостей глаза и недоумеваю. У нас что, акция какая-то для одиноких папаш с дочками? Повалили прямо косяком. Ещё одна такая же парочка.

— Да, девушка, всё верно, — спокойно листает меню гость. — Не забудьте хлеб.

Вот этот мужчина мне симпатичен. Говорит спокойно и рассудительно. Ни тебе игр, ни прищуренных раскосых львиных глаз. И жены, судя по отсутствию кольца, тоже нет. Но поведение нормальное, никаких «хиханьки да хаханьки» и «станьте нашей мамой». Вот согласилась бы на непристойное предложение Льва, и что тогда? Сначала мама, потом наложница? И всё-таки, что за дурацкая формулировка? Ладно, проехали. Не моё дело! Ещё и скривился, как от кислого. Ну подумаешь, недоразумение, не будь я после Славкиной тухлятины, я бы вообще не додумалась смотреть на него в таком ключе. Стоило потерять ориентацию, расслабить взгляд, так он тут же моментом отшил меня, поставив на место: «Нееет, только как мать для моей дочери». Кривляюсь про себя. Аж обидно стало. У меня, между прочим, в лучшие времена и не такие кавалеры водились, не чета этому волнистому льву-попугайчику.

— И ещё, девушка, можно нам воды и сока для дочери? — отвлекает незнакомец, отдав меню.

Для этого мужчины я девушка, а не тётка в возрасте. Нормальный, любезный представитель мужского пола, наверняка козёл, но без перебора. Тоже симпатичный, но не стелется туманом под ноги, наполняя воздух вокруг тяжёлым, сладким дурманом. Обычный среднестатистический козлик.

— Папочка, а можно мне мороженое? — тихонечко просит скромная малышка с двумя хвостиками.

Улыбаюсь ей. В голову приходит сравнение: эта милая девочка совсем не похожа на хулиганистую дочь Льва. И снова странная тревога, будто что-то упустила или потеряла.

Поднимаю голову, непроизвольно выискивая его взглядом. Наверное, любитель подставных матерей уже ушёл. Может быть, найдет кого-то другого. Деньги большие, конечно, чуточку жаль. Где мне ещё столько заплатят? Я отказала ему, потому что привыкла работать официанткой. А идти в чужой дом и выполнять работу, которую я не умею делать… Ну это странно и боязно. Да и вообще, что значит — маму изображать? Это какая-то ерунда и что-то плохое, я в этом уверена на сто процентов.

Я смотрю на отца семейства, заказавшего мясо и овощи, жду его решения и, когда гость соглашается на мороженое, записываю и его тоже.

Спокойно и тихо, без приключений. Передаю заказ на кухню. Возвращаюсь в зал и беру ещё два столика.

И, когда уже планирую разносить еду клиентам, меня окликает Степаныч. Он выглядит бледным и немного растерянным. Обычно он всегда без устали делает мне замечания или морали читает, а тут молча ведет по коридору.

— Фартук сними, пожалуйста, и на вешалку повесь, — оглядывается он через плечо, заставив меня переполошиться.

— Что значит повесить, у меня ещё полсмены! Три стола прямо сейчас в работе, и стаканы надо…

— Евангелина, я попросил снять фартук.

Развязываю тесёмки и дёрганым движением сдираю с себя часть формы.

В кабинет к боссу я захожу в гробовом молчании, он марширует по своему знаменитому ковру в дерзкие ромбики и, суетливо обогнув массивную столешницу, садится за стол.

— Это было хорошее время, и я уже говорил, что очень хотел бы продолжить наше сотрудничество, но, увы, не получается.

— Как это? Я ещё даже работу не нашла. — Сердце уходит в пятки, и, всплеснув руками, я начинаю расхаживать по комнате.

— Не мельтеши, Ева, просто прими как должное.

— Вы же сказали, что у меня есть месяц!

Он, вздохнув, протягивает конверт.

— Вот тебе компенсация за преждевременный разрыв контракта. Завтра не приходи.

— Но, — мне не хватает слов, — но, — я начинаю заикаться от возмущения. — Почему вы передумали?! Был же целый месяц!

— Потому что это бизнес, Ева, ничего личного.

— Мое немедленное увольнение лучше для вашего бизнеса? — Я так сильно возмущена, что дышать не могу и в глазах темно. — А как же: «На тебе весь зал держится! Человек-компьютер!»

— Нашелся вариант получше. Ева, я не обязан объясняться.

— Он всё-таки заплатил вам, но теперь за моё увольнение? Добился своей цели. Вы знаете, что ему надо? Он меня к себе домой пытается заманить, а вы ему помогаете! Он же полчаса назад меня просил перейти к нему, и вот я уже уволена.

— Ева. — Сплетает начальник пальцы рук, опираясь на стол локтями. — Просто иди домой. Не сотрясай воздух.

— Ну и обслуживайте свои столы сами! — Швырнув блокнот на стол бывшему начальнику, я разворачиваюсь на пятках и бегу прочь.

Надо же, подкупил моего босса!? И тот выгнал меня с работы немедленно. Вот же кошак беспородный! А я ещё за его дочь вступилась. Эгоист! Зажравшийся буржуй! Я ему не игрушка, я теперь скорее съем свою компенсацию, чем буду у него работать. Пусть ищет другую дурочку!

Накинув куртку и натянув вязаную шапочку, я надеваю свои сапоги, хватаю сумку из дорогой кожи, оставшуюся от прошлой жизни, и лечу на улицу, мелко, но часто перебирая ногами в короткой узкой юбке. На высоких каблуках скользко. Я рискую переломать ноги. Но просто не могу успокоиться и снизить скорость! Я в бешенстве. Это уму непостижимо… Он бы ещё выкрал меня, как кавказскую пленницу с мешком на голове.

Надо трудовую забрать, всё оформить по закону и правилам, но я не в состоянии об этом думать. У меня всё внутри кипит от возмущения и негодования.

На улице я натыкаюсь на стоящий у самого входа шикарный внедорожник. Конечно же, он тут — ждёт! Я подбегаю к его машине и начинаю со злостью лупить сумкой по капоту. И тыкать — бить носком острого сапога по колесам.

Лев медленно и вальяжно выбирается из своего дорогого блестящего авто и, оперевшись о дверцу, широко улыбается. Чтоб его с его улыбками!

* * *

— Можете лыбу не давить, я не стану изображать вашу маму, и не надейтесь.

— Не мою маму, а маму моей дочери.

— Я в полицию пойду, я на вас жалобу накатаю. Надо же, подкупил моего босса, чтобы он меня как можно скорее уволил! — Продолжаю стучать по бамперу сумкой, но никаких видимых повреждений машине не наношу, только забавляю хозяина.

— Ну вот скажите, Евочка. — Медленно закрывает дверцу, обходит свою тачку и присаживается на капот возле того места, где я пытаюсь сделать дырку.

Ласково заходит, мелодично, прям как песня:

— Евочка, вы же красивая, умная, молодая женщина, ну вот зачем вам грязная посуда и недовольные морды? Вы достойны большего.

Наши глаза встречаются. Это что-то новенькое.

— Вы же сказали, — я демонстрирую, как он тогда сморщился, — «ради бога, вы будете только изображать её маму», а теперь вдруг «красивая», пфу блин, неважно.

Чего это я, в самом деле? Какая мне разница, считает он меня привлекательной или нет?

Покачав головой и сузив глаза, Лев снова улыбается. Ласковый дрянной кошак.

— Красота понятие относительное. В тот момент я неаккуратно показал, что не планирую переходить черту и не буду к вам приставать, вы будете её мамой. А вообще, вы, конечно, хороши собой, Ева. Многие женщины не подозревают, насколько притягательны внешне и как сильно действуют на мужчин. Иногда за женскую красоту развязывались войны. Ну кому я рассказываю? Вы же и сами всё это знаете. Вы учились в университете, образованная, просто потом свернули не туда. Не захотели признавать очевидного и зачем-то подались в официантки. А могли бы пойти к брату и быть с ним. Он вас любит, я уверен. Но это бывает с умными людьми. Горе от ума называется. Но вы, безусловно, красивы: у вас шикарные русые волосы, стройное гибкое тело, крупные глаза и губы…

— Что губы? — хриплю я как загипнотизированная.

Всё это он произносит, глядя мне в глаза. И я не замечаю, что уже и сумкой по бамперу не стучу, и по коже как будто ползут мурашки. Мне приходится вдохнуть воздуха, чтобы выйти из состояния транса. Он меня успокоил и задурил голову, вот это профессионал!

— Всё равно не буду работать.

— Если вы этого не сделаете, — продолжает ласково, — я пойду к вашему брату и сообщу, кем вы работаете, как низко спустились по социальной лестнице. И он победит. Он засадил вашего любимого папу в тюрьму, и вы прячетесь от него, значит, не хотите, чтобы он знал, где вы и кем стали, — и снова улыбается.

— Вы, вы, вы! — неожиданно воспламеняюсь и пыхчу как старый утюг. — Вы козёл!

Лев не обижается, он заливается мужским глубоким смехом и поправляет свои длинные волосы.

— Евочка, милая. Я бы не был успешным и богатым, если бы не был чуточку гадом. Я предлагал вам работу по-хорошему: с договором, с кучей денег, с проживанием и совсем не сложными обязанностями, а вы недальновидно сопротивляетесь. Пришло время других методов.

— Вы гнусный тип.

— Просто люблю добиваться своей цели.

Денег у меня почти нет, работы тоже. И даже намёка на новое место нет. Мне нигде не обещали перезвонить. Живу я с подружкой, в жуткой халупе, платить за которую надо уже в конце этого месяца. А у этого льстивого подлеца огромный дом и качели. А ещё будут кормить… и да, ребёнок уже не грудной. Ходит в школу. А брату я никогда не прощу то, что он угробил отца и мать. У нас всё было хорошо. Ну изменял он матери. И что? Так все изменяют. Отца не оправдываю, но я-то знаю, что все мужчины, в принципе, козлы и верность, любовь — это не про них. Они неспособны всецело отдать себя одной женщине. Я встречала измены и наплевательское отношение и среди мажоров, и в кругу так называемых простых парней. По итогу они все одинаковые. А стоящий передо мной мужчина ещё и хитрый как чёрт. Но я не хочу, чтобы Дима знал, что, рассорившись с ним, я оказалась на дне.

И, глубоко задумавшись, я не замечаю, как ловко Лев меня обходит, как аккуратно и бесшумно открывает для меня пассажирскую дверь. Как заставляет наклонить голову и сесть на сиденье рядом с водителем.