Глава 14

Умная, сильная, взрослая, самодостаточная женщина на моём месте навредила бы обидчику, рассказав его матери правду. Поведав, что всё это подстава и случайная мать Насти — ненастоящая. И сын просто решил её утешить. Но «умная, взрослая» — когда все эти эпитеты относились ко мне? И в какой момент я умела вести себя правильно в экстремальной ситуации? Даже с братом решить не могу, чего уж там с мужчиной. Я всего лишь девушка, женщина, человек, совершающий ошибки. Но я не способна на месть, не могу сказать больной женщине, что родная мать не любит её внучку.

Сползаю за стойку и, вздохнув, присаживаюсь на корточки. Медленно передвигаюсь к туалету и там, закрывшись, прижимаю трубку к уху, чтобы не было слышно музыки.

— Со мной всё хорошо. Да, — закрываю глаза, так врать легче. — У мамы проблемы по-женски, а сейчас ещё сердце. Не хочу пока её бросать. Побуду с ней. Ей очень тяжело, она переживает и за меня. — Комок в горле со слезами пополам. — Я очень за неё волнуюсь.

— Ты хорошая, девочка, Ира, я это чувствую. Настенька очень скучает.

— И я, очень-очень.

Но я никакая не хорошая, я врунья. Моя мама — сошедшая с ума богачка, не принявшая свой понизившейся в обществе статус. Мой отец в тюрьме, брата я видеть не хочу, деда тоже, и у меня никого нет, кроме девочки, которую я искренне полюбила, как свою. Но даже там я всё испортила. Моя мать никогда меня не любила, а я вам вру. Опять лгу, как ежедневная статистика заболеваемости вирусами.

— Но ты не переживай, Ирочка, я много времени с малышкой. Какой же дурой я была, я так жалею, что не приезжала раньше, — неожиданно откровенничает случайная свекровь. — Эгоистично замкнулась в себе, не хотела никого видеть, когда потеряла зрение. Болела, страдала, жалела себя. Часами плакала. А теперь, — тяжелый вздох, пауза, — понимаю, что наши дети и внуки — это самое главное в жизни. Настенька тебя ждёт. Я ведь с сыном упустила много времени. В общем, что говорить. Обо всём жалею.

— Да-да, конечно, — едва получается вымолвить.

— Очень ждём тебя, милая. Наверное, Лев тебе говорил, мне совсем недолго осталось, — грустный смех.

— Всего доброго.

Наши жизни переплелись, одна ложь потянула другую. Так и сижу, сжав голову руками. Я тоже жалею о многом.

— Ева! — Тарабанит в дверь Степаныч, заставляя меня подпрыгнуть. — Ты чего там засела?! У меня есть таблетки от твоей проблемы, жёлтенькие, одну выпьешь, и всё как рукой снимет.

— От какой проблемы? — Хреновый из тебя Морфеус, Степаныч. Таблеток по закону жанра должно быть две: красненькая и синенькая.

Интересно, я бы на месте Нео выбрала реальность? Хотя я, кажется, и без таблеток всегда от неё бегу.

Он как будто разряжает обстановку. Отпускает.

— Какой, какой? Деликатной! С неожиданным дристуном и слабиной.

— Степаныч! У меня нет никаких проблем, — смеюсь, вытирая щёки.

— Тогда быстро взяла себя в руки и начала работать. Пока я не чикнул твои шикарные волосы, не сделал из них куклу Вуду и не начал тыкать в неё иголки, проклиная тебя до пятого колена. Нас этот банкет месяца три кормить будет. Вылезай давай! Нашла время обнимать фаянсового бога.

— Ну и фантазия у вас. — Вытираю щёки, открывая дверь. — Не для слабонервных.

— Если тебя бросил парень, я готов утешить, мне не тяжело. Я хорош в этом деле, многое умею, женщина всегда остаётся довольна, спроси у Розы, — осматривает меня с ног до головы Степаныч, хлопнув по спине чуть ниже лопаток.

— Вы в курсе, что не в моём вкусе? — шмыгаю носом, возвращаясь к работе.

Надо же, этот дурак смог развеселить меня.

— Милочка, ещё лет пять, и никакой вкус для тебя уже не будет иметь значения.

— Ну не пять, десять, Степаныч.

— Столько я не протяну, — хмурится босс, наблюдая за тем, как новенькая официантка Инночка поднимает с пола упавший хлеб и кладёт обратно в хлебницу.

Мы с ним переглядываемся. Дальше я быстро включаюсь в работу. Проверяю, что происходит на кухне. Там суматоха, все нервничают, потому что такого масштабного банкета у нас не было, наверное, со времени открытия заведения. Немного испорчены жюльены, чуть пересолен хлеб, и у нашей поварихи зачатки истерики, но, по крайней мере, всё работает, и это уже хорошо. Успокоившись, решаю вернуться и в тёмном коридоре, ведущем в зал, натыкаюсь на Льва Ильина.

На кухне и при входе в заведение одновременно открываются двери.

Его львиная грива завораживает, взметнувшись на диком сквозняке, как и весь мощный мужской силуэт в просвете проёма. Высшие силы, помогите, спасите меня от этого вожделения. Но и ему, кажется, совсем не всё равно. Сейчас Лев выглядит так, будто его сердце пылает, а глаза горят огнём неведомой прежде страсти. В первую секунду я ощущаю себя его проклятьем. Он словно мчится на верную погибель.

Глаза в глаза, близко и нестерпимо горячо.

А я не могу. Надо уйти…

— Какие-то проблемы с обслуживанием?

— Нет, Роза прекрасно справляется. У неё талант. Думаю, мне нужно отблагодарить её как-то по-особенному.

Он будто не может отвести от меня глаз. И я не в состоянии. Смотреть бы на него часами. Говорит о ней, но смотрит только на меня.

Лев приближается, наклоняясь, как будто не отвечает за своё тело.

Словно оно живёт своей жизнью и тянется ко мне магнитом. И я это чувствую. Мы просто смотрим друг на друга, и химия нарастает. Близко, невыносимо, совсем рядом. Лицом к лицу, так что мурашки по коже. Дрожь по телу. И сердце в пятки.

Но я вспоминаю его слова про Розу и стряхиваю пепел наваждения, делая шаг назад. Больше никакой слабости рядом с ним. Он для меня не существует. Он поверил бывшей. А доказывать ему обратное я больше не собираюсь.

— Так и думала, что ты будешь несказанно рад Розе, поэтому и приставила её к вам поближе.

— Но и ты времени зря не теряла, уже подружилась с Алексом. Версия о том, что это он пытался обмануть меня, украсть документы, уже исчезла с радаров?

Я отворачиваюсь. Лучше уйти на кухню, чем слушать его и смотреть. Чем испытывать это сумасшедшее влечение, которому наплевать на то, что он гад и козлина. А ещё грудь в белой блузке от глубокого дыхания ходит ходуном, выдавая меня с головой.

— Хорошего вечера.

Теперь он хватает меня за предплечье. Но если рука Алекса мне мешала, вызывая дискомфорт, то сейчас я будто плавлюсь. Моментом лишившись рассудка.

Он дёргает меня к себе. Мы очень близко и снова на расстоянии слишком коротком для соблюдения приличий. Его нос почти касается моего. Он один так делает. Только Лев умеет сводить меня с ума, не прикасаясь.

— Мне только что звонила мама, ты продолжила помогать мне. Почему?

Не отвечаю, лишь дышу и тону в его глазах. Если он дурак, то это не моя проблема.

— Я так зол на тебя, Ева. Я поверил, я доверял, — шипит он сквозь зубы и вдруг касается кончиком носа моего, и это дурманит. — Но я никак не могу понять. Зачем? Какого чёрта? Я тысячу раз проверил тебя. Для чего ты фотографировала те документы? Для кого? Ты ни с кем не связана! Не могу найти лазейку!

Ну какой же дурак. Отстраняюсь. Закатываю глаза, пытаясь вырваться, освободиться. Он зол, а уж в каком бешенстве я…

— Отпустите мою руку, Лев Ильин, и дайте работать, иначе я вызову охрану.

— Нет! — Продолжая дёргать меня к себе, излучая столько всего сразу, что голова идёт кругом. — Не отпущу!

* * *

— Не отпущу! — смотрит прямо в глаза. И главное, руку не отпускает. — Не пущу тебя, пока не скажешь, кто твой босс и непосредственный заказчик, Ева Красинская!

Мечу взгляд на его сильную, загребущую клешню, затем в глаза.

— Я, вообще-то, на работе, Лев Ильин, и здесь мы рукоприкладство не приветствуем. А все эти шуры-муры с клиентами вообще запрещены.

Вместо того чтобы меня отпустить, Ильин перебирает пальцами, перехватывая мою руку поудобнее. От его близости, запаха туалетной воды и той силы, с которой он вцепился в мою конечность, мои щёки пылают огнём. Лев словно клещ впивается в меня своими хитрыми вопросами и не отпускает, стараясь высосать последнюю каплю правды.

— Ты пытаешься прекратить важный разговор, Ева. А я просто удерживаю тебя на месте. Это деловой метод! — сужаются его раскосые глаза, и на лице появляется некое подобие кривой улыбки.

Он повышает голос. Это выводит меня из себя. Мы так и стоим в коридоре, я отодвигаюсь от него, а он дёргает меня к себе, и всё это на близком расстоянии. Столько страсти, эмоций, силы и злости. Я не могу выдержать его напор. Пусть отпустит. Я хочу спрятаться от него. Этот стресс вперемешку с телесной жаждой выкручивает мне кости, ломая суставы.

— Я тебе уже сказала, что я сделала, но смысл моих слов, очевидно, до тебя не доходит!

— То, что ты сделала, никак не загладить! — смотрит он сквозь упавшие на лоб волнистые пряди.

— Ничего я не делала. Всё подстроили твоя бывшая и лучший друг, именно они пытались выпереть меня из твоего дома!

Где-то справа замирает Степаныч, сзади пытается вклиниться в разговор Роза, намекая, что пора подавать горячее. Что-то не так с музыкой, она хрипит, словно зажевали пленку в старом магнитофоне. А мы с Ильиным не видим ничего вокруг. Мы пялимся друг на друга, мы источаем злость, мы горим этим разговором, который ни к чему не приводит, а только бесит нас обоих.

— Ты скажи, Ева, сколько тебе заплатили за то, чтобы меня разорить? Сколько стоит твоя совесть?

— Молодой человек, может, пойдете ко мне в кабинет? — пытается остановить его Степаныч. — Гости смотрят, право, неудобно. Вы так орёте.

Но мы и не думаем останавливаться.

— Ну какой же ты тупой, Ильин, я тебе в сотый раз повторяю, что сделала это случайно! Не подумала!

Он будто тормозит, смотрит на меня, дышит как хищник перед прыжком.

И наклоняется, нависает, прилипая всё ближе и ближе. Съедая между нами пространство.

— Это я тупой? Какой надо быть дурой, чтобы начать фотографировать документы в чужом кабинете?! Чужие документы!

Его слова жалят сильнее, чем копья и стрелы.

— Не разговаривай так со мной, Ильин! Ты сам дурак, оставил в дверях кабинета ключи!

— Я с тобой вообще не хочу разговаривать после этого!

— Ну и отлично, не разговаривай, проваливай отсюда! — Наконец-то вырываю руку и быстрым шагом иду в зал.

Поправляю одежду, хватаюсь за чей-то поднос, пытаюсь начать работу.

Убираю грязные тарелки, швыряя их на жестяную поверхность, стараясь вклиниться между посетителями. А ещё улыбаться, насколько это возможно.

— Значит, так здесь обращаются с гостями!? На них орут и выгоняют из заведения? — Следует за мной Ильин, продолжая разговаривать на повышенных тонах, преследуя меня. — Я требую жалобную книгу!

Похоже, он так сильно меня ненавидит, что забыл про своих собственных друзей, с интересом наблюдающих за нами. Шушукающихся при этом. Ибо теперь-то мы не в коридоре, а в центре зала, где полно людей.

Бедный Степаныч похож на смерть, на него страшно смотреть, он и меня не может остановить, и Льва боится тревожить, топчется возле нас, промакивая пот со лба платком.

— А знаешь что, Лев, ты прав, пожалуй, я тебе всё выскажу! — Швыряю поднос на край стола. — И ты не выйдешь из этого заведения, пока ещё раз не выслушаешь меня!

Кто-то из гостей шокированно охает. Но нас обоих несёт, мы с Ильиным не можем остановиться.

— Я не буду тебя слушать, Ева Красинская!

Опять шагает ко мне, опять рычит, издаёт угрожающие звуки, трёт шею, руки, мнёт пальцы.

— Последний раз повторяю, что я шла по коридору и увидела в кабинете твоего друга! — тычу пальцем в другой конец стола. — Вон его!

— Зачем тогда фотографировать полезла? Ева, то, что он был в моём кабинете, не отменяет твоей собственной алчности! Ты это сделала ради денег! Ты собиралась продать мои документы! Снимки были в твоём телефоне, а не в телефоне Ирины или Алекса. В твоём телефоне!

Закрываю глаза, резко мотаю головой.

— Я сфотографировала их, чтобы показать подруге!

Он чуть выпрямляется, усмехнувшись. На мгновение теряет дар речи. Согласна, звучит тупо.

И он продолжает говорить громко, с наездом, дерзко и невыносимо жёстко:

— Прекрасно, ты сняла на телефон мои бумаги, чтобы передать третьему лицу!

— Нет! — ору во всё горло.

Дышу так тяжело и дрыгаюсь так сильно, что от эмоций мои волосы липнут к лицу.

— Да! Ева, да! И я никогда не буду тебя слушать! — Он отворачивается и пытается уйти.

— Нет, ты выслушаешь меня!

Уже ничего не соображаю, хватаю вазу и швыряю ему в спину. К счастью, она не долетает до него и ударяется о пол, разбиваясь на миллион осколков.

Мой босс матерится. Старается поймать меня за руки, но я уворачиваюсь.

— Я увольняюсь, — ору на Степаныча, срывая фартук и кидая его хозяину под ноги.

Все вокруг замирают, даже музыка, кажется, пропадает. Иду в каморку переодеваться. Всему конец. И моей работе, и моей должности главной по залу. Я всё испортила. Никто и никогда не возьмёт меня на работу после этого. Слухи расходятся быстро. И будь проклят Лев Ильин, регулярно делающий из меня идиотку.

— Ты обманула ребёнка, ты задурила ему голову, ты приручила мою дочь, чтобы получить информацию! — Идёт за мной этот ненормальный, от крика которого у меня уже крыша едет.

Ну почему он никак не успокоится? Впрочем, хоть я и пытаюсь уйти, сама не могу остановиться.

— Нет!

— Это ложь!? — переспрашивает. — Это не так? Ну же, Ева? Разве это не так? Ты подлизалась к нам!

— НЕТ! Всё это не так! Я была искренна с вами! — Хлопаю дверьми, врываюсь в каморку для официанток.

Пусть убирается к Розе, Ирине, соседке Илоне, да хоть к Степанычу, только оставит меня в покое, я не могу больше. Мне плохо. У меня сердце на куски.

— Ты не стала говорить моей маме правду, потому что тебя мучает совесть, разве это не так?! Ты попыталась хоть так загладить вину! Понимая, что если старушка узнает всё как есть и сюда добавится моя ложь, то это её добьет? — Застревает Ильин в открытых дверях, продолжая орать.

— Нет! Всё не так!

Справа заглядывает в проём мой начальник, слева — наша повариха.

— Может, всё же позвать охрану? — слышу краем уха, но ничего не вижу, кроме Льва, проклятого хищника, и он смотрит только на меня.

Мы пара зверей, мы дошли до предела.

— Да отстань ты, Степаныч, неужели ты не видишь, они безумно влюблены в друг друга, — отвечает боссу повар.

За спиной Ильина ещё и Роза:

— Может, тогда вызвать пожарных?

И тут снова повариха, хихикнув:

— Милочка, они не приедут к такого рода огню.

А мы злые, мы такие злые… И, когда Ильин делает очередной шаг ко мне, дверь за ним закрывается, отрезая нас от общего зала.

* * *

Оказавшись в замкнутом пространстве, мы взрываемся ещё больше. Нас переполняют эмоции ярости, обиды, негодования и дикой страсти. Они находят выход, выплёскиваясь наружу. Я не знаю, куда девать глаза и руки, должно быть наплевать на эту большую блохастую кошку, но этого нет и в помине. Я к нему неравнодушна и физически ощущаю, как мало места в этой комнате. Всё переплетается в дичайший клубок эмоций. Лев ходит по каморке, как будто приискивая новую пищу своему бешенству.

— Да, я сожалею, что начала фотографировать, но это ведь не значит, что я предала тебя!

— Сожаление, Евангелина, — это пустой звук! Оно ничего не значит! — Напирает, заставляя меня прижаться к столу. Мне некуда идти, я вынуждена схватиться за деревянную поверхность, чтобы не грохнуться на пол.

А он машет руками, скривившись в гневе. Наклоняется к моему лицу, максимально сокращая между нами расстояние.

Да, господи ты боже мой, что он от меня хочет? Если я такая ужасная, как он говорит, пусть бы и катился на все четыре стороны. Но он упорно продолжает выяснять со мной отношения.

— Почему ты помогла моей дочери и не призналась, что это она подсыпала Розе червей?! Зачем?! Какую цель преследовала?!

Громко выдыхаю. Нет, я больше не могу. Моё сердце этого просто не выдержит. Смотрю в его горящие глаза и просто дурею от безумия. А он всё напирает и напирает.

— Я хотела, чтобы девочке не стало ещё больнее. Она рассказала, что у неё нет мамы, а в это время её папаша флиртовал с официанткой! Старался устроить себе весёлый вечерок, хохотал так, что стены дрожали. Пфу, блин, противно было смотреть. Ей было обидно, чёрт тебя дери! Вот она и отомстила, потому что боится, что ты её тоже бросишь. И чтобы вам обоим не сгореть со стыда, я помогла её выгородить!

— Никто не делает такого для незнакомых людей! — не верит мне Ильин, он просто невероятно упёртый. Он не лев, он самый натуральный баран. — Такое совершают, преследуя определенную цель. Так втираются в доверие, Ева. — Подходит вплотную и хватает меня за плечи.

— Ты даже не пытаешься выслушать и понять! У тебя красная пелена перед глазами. Твой характер… — давлюсь от собственной беспомощности.

Только не плакать, не плакать, не плакать!

— Хватит орать! Что с моим характером?! — Сжимает кожу так сильно, что я чувствую боль.

— Он невыносимый!

И тут он перестает меня трясти и смотрит не мигая, как будто забывает, что хотел противопоставить моему оскорблению. Как будто его парализовало. А затем вдруг Ильин разгоняется и со всей дури впечатывает свой рот в мой. Одаривая таким неистовым поцелуем, что я едва ли остаюсь жива.

Тело дрожит, губы немеют и двигаются сами по себе, не спрашивая моего разрешения. А пальцы впиваются в его волосы, тянут, скребут и копаются в львиной шевелюре, оказывая дополнительное действие, стараясь прилепить его ко мне ещё сильнее. С ума сойти.

Крыша едет мгновенно. Жар плавит ноги, на коже выступает пот, а всё вокруг исчезает. Сказать, что это приятно, — это ничего не сказать. Это как съесть самую главную розочку на торте, как слизать помадку в шоколадной конфете, как выиграть миллион долларов в лотерею. Не дожидаясь приглашения, он мнёт мой рот своим. Он с ума сошёл и наказывает меня поцелуем, а я как будто ждала его: его руки и губы, в которые тут же впилась как ненормальная.

Но опомнившись, я вдруг понимаю, меня осеняет. Ильин наговорил мне гадостей, он не верит мне, не пытается понять, а только во всём обвиняет, а я как дура с ним целуюсь. Нет, этого не будет! Не так я себе представляла отношения между мужчиной и женщиной, в конце концов, у меня есть гордость. Да и не нужны ему отношения, я вообще не понимаю, что ему нужно.

Крупная, сильная, почти двухметровая мужская туша упорно не желает отклеиваться от моей несчастной хрупкой фигурки в форменной одежде, но в конце концов мне кое-как удаётся освободиться.

Вытираю губы тыльной стороной ладони, будто мне противно. На самом деле очень сладко. Даже больше, я теперь землю под собой не чую.

— Хорошая попытка, Ильин, — комментирую произошедшее.

— Мне же как-то нужно было заставить тебя замолчать, — гордо отводит взгляд в сторону.

— Конечно. По-другому и быть не может. Проваливай отсюда, господин Ильин, иди вон гостей своих криками и поцелуями развлекай, а мне неинтересно и нужно переодеваться. Я в очередной раз благодаря твоей милости теряю работу. Спасибо, Лев Валерьянович, благодетель и меценат. Сын и отец года. — Сгибаюсь в низком поклоне, затем отворачиваюсь, захожу за дверцу шкафа, где пытаюсь успокоить дыхание и параллельно не потерять сознание.

Вроде бы слышу шаги, даже ручка опускается. Уходит. Но затем снова его голос:

— Ты должна поговорить с братом и дедом и найти нормальную работу. Ты дочка своих родителей, и работа официантки тебе не подходит.

— Понятно, — вздыхаю, натягивая свитер, сейчас я Льва не вижу, шкаф надежно прикрывает меня.

— Что тебе понятно, Ева?

— Что ты всё ещё здесь и никуда не собираешься.

— Я бы ушёл, если бы дверь не захлопнулась.

Щёки тут же обдает жаром. Я-то, глупая, подумала, что он остался ради меня.

Застёгиваю джинсы, вылетая из укрытия, дёргаю ручку, дверь и вправду закрыта. Мне это не нравится. Не хочу я с этим мохнатым до утра сидеть. Куда все делись? Подслушивали же, а в коридоре орёт музыка.

Со всей дури бью ногой по двери, стучу кулаками и перебарщиваю, ощущая боль.

Он смотрит на меня. Затем подходит.

— Что там у тебя? Ударилась или что? — хмурится.

— Ничего. — Нарочно отворачиваюсь, пряча руку. Не его это дело.

— Я ведь всё равно посмотрю, Евангелина, дай руку.

Вздохнув, сдаюсь.

— Кажется, полоснула об ручку. Острое что-то попало.

— Дай посмотрю. — Резко тянет к себе.

— Какой же ты навязчивый, Ильин, прямо как заноза в пальце! — А сама уже и не вырываюсь, наблюдая за тем, как он осматривает мою ладонь, как сильные мужские пальцы копаются в карманах, выуживают пластырь. — Смотри-ка, наш Лев не только царь зверей, он ещё и доктор Пилюлькин, — истолковываю происходящее и чуточку млею. Уж больно заботливый, сильный, большой.

— Поговори мне ещё, Ева. — Отклеивает Лев защитную плёночку, аккуратно и очень деловито пришпандоривая пластырь к моей руке. — Получишь.

* * *

Ну зачем мы так близко? Его лицо касается моего, и на губах всё ещё пылает особенный мужской вкус. Ненавижу гада, всеми фибрами своей необъятной бывшемажорской души.

— Надо бы перекисью обработать, где у вас аптечка?

— Там где-то, — машу рукой в сторону стены напротив.

Я сейчас такая дурная, будто горсть снотворного проглотила. Всё плывет и кажется розовым. Забраться в постель и лечь, расслабиться. И пусть единорожки вокруг скачут, а я подушку обниму, прибалдевшая и очарованная. Большие горячие ладони всё ещё крутят мою руку. Стараются спасти от «смертельной» раны. И это так мило. Но мы же ругаемся. Мы же враги, и между нами так много нерешённых вопросов.

— Хватит! Лечение пора заканчивать. Не так уж и сильно я поранилась.

Пряди его курчавых волос касаются моих, и Ильин как будто меня не слышит. Вцепился в руку и не отпускает. Это тихое молчание пугает и околдовывает. Он продумывает план мести?! Или старается решить, как более жестоко поступить со мной? Наказать, уничтожить, распять? Опозорить, выставить на всеобщее посмешище? Уставился на мою ладонь и поглаживает, как будто там карта с сокровищами нарисована. Всё равно ведь не верит. Ни капли не верит.

— У нас где-то был запасной ключ, Лев Валерьянович, сейчас мы его найдём, он точно в этих шуфлядках должен быть. Ты же видишь: скважина свободная, значит, можно вставить ключ и выйти. Просто замок старый и застревает.

Я отворачиваюсь и начинаю искать, дергая ящики. А он притих, стоит в стороне, о чём-то размышляет. Его тяжелое дыхание заставляет меня нервничать, а потом он зовёт меня глубоким, хриплым голосом.

— Иди сюда. — Хватает меня за руки, возвращая к себе.

И это неожиданно нагло и дико распутно. Ильин меняется, превращаясь в источник возгорания.

— Я тебя так хочу, Ева, что это даже злость на тебя перекрывает.

У меня от этого шары на лоб лезут. Что это он такое задумал? Куда хочу? Зачем хочу? В смысле хочу?

— Я не понимаю, о чём ты! — Пытаюсь выкрутиться и отбиться.

— Всю тебя целиком хочу, так и съел бы. Вернее, медленно жрал бы на завтрак, обед и ужин.

Невольно смотрю на его руки, потом на широкие плечи, дальше на губы, понимая, что от его настырности и желания у меня шок.

А он как будто в состоянии отрешённости от всего окружающего. Гладит мои плечи, старается заключить в объятия, гладит по голове, зарываясь настырными пальцами в волосы

— Лев, не надо! Это сейчас вообще не в тему. Что ты делаешь? — захлебываясь от нехватки дыхания.

И пульс поднимается в неведомые дали. Ильин прижимает меня к себе, бесцеремонно откидывает волосы, припадает губами к шее и целует — как он целует! — словно я его жизненный источник.

Глаза закатываются сами по себе, дыхание становится совсем рваным, а мозги… Да нет у меня мозгов, растворились, как кусок сахара в стакане чая.

Толпа мурашек срывается с места, пускаясь в дикий пляс по телу. Жаркая волна прокатывается сверху вниз, и всё то состояние, что и так делало дурочкой, превращает меня в полную идиотку.

Как же приятно, как хорошо, прелестно, как сладко…

Он целует подбородок и лицо, щёки, мочки ушей. Он такой огромный и сильный, что я просто не могу ему сопротивляться.

— Надо остановиться, Ильин! Мы не договорили. Ты мне не веришь, обзываешь, ругаешь! Доводишь до слез каждую встречу. Ты меня унижаешь и постоянно лешаешь работы.

— И схожу по тебе с ума.

— Из-за тебя мне придётся голодать.

— Я накормлю тебя, — пауза: то ли поцелуй, то ли укус, — с рук.

— Нет! — Толкаю его в плечи. — Пожалуйста, остановись! Никто не ведёт переговоры, затыкая собеседнику рот. Пусть даже таким приятным способом.

— Ну вот. Тебе приятно, мне приятно, надо продолжать, — шепчет и жмёт так, что ребра трещат.

Сил не хватает оттолкнуться.

— Остановись!

— Не могу, — задыхается Ильин, сгребая меня в охапку, тащит на пыльный диван в углу.

У нас тут чего только нет. Даже умывальник и искусственный цветок в углу. Ну и диванчик, поеденный молью. Когда мы на него валимся, поднимается облако пыли.

— Ты же не хочешь, чтобы я сдох?

— Нет.

— Тогда раздевайся.

— Ай, — вскрикиваю оттого, что он нетерпеливо кусает мочку моего уха.

Горячо! Мамочки, он такой страстный. Дёргает туда-сюда мой свитер, никак не поймёт, как снимаются джинсы. Снова впивается в губы и так наваливается, что встать я уже не могу.

А в это время за его спиной поворачивается ключ в скважине, и открывается дверь. В комнату плывет как по течению наша великолепная Роза.

Она в шоке, я тоже. Бледная, как восковая кукла.

Конечно, она специально сюда приперлась, она же не дура. Она претендовала на этого мужчину, а я тут в каморке с ним на диване валяюсь.

— Ева, тебя в кабинет зовёт наш начальник. — Скрещивает она руки на груди и наблюдает.

Уходить не торопится.

— Лёва, стой! — Снова давлю на плечи, сгребая в кулак ткань пиджака и рубашки.

А эта стоит и смотрит, как в нашего Ильина будто дьявол вселился, причём очень озабоченный дьявол. Хорошо, что я уже в джинсах, а не в форме официантки, не то Роза, которая никак не свалит в туман, увидела бы кино куда интереснее.

— Забей на всех! — хрипит Ильин, продолжая бороться с моим свитером.

Старый диван истошно скрипит под нами, будто песок на зубах.

И тут Роза, испытывая ревность и злость, медленно приближается и дёргает Льва за плечо. Как бы намекая, что он в общественном месте и всё это некрасиво.

— Там вашу машину на стоянке просят переставить, — на ходу сочиняет красавица.

До Ильина, кажется, доходит, что он делает что-то не то. И он, тяжело дыша и не выпуская меня из фокуса, поднимается.

Но самое интересное, что перед тем как уйти и разобраться с автомобилем, он шагает назад, смотрит на меня горячо и томно, снова дергает за талию к себе и впивается в рот последним, прощальным поцелуем.

И снова всё плывет вокруг, как опавший лист по реке жизни. Неправильно. Сумбурно, по-сумасшедшему.

Но Роза всё ещё здесь.

— Отвратительно! — Вздёргивает она подбородок и медленно, отстукивая каблуками ритм, удаляется из комнаты.

— Ой, да ладно. — Поправляю свитер, тру щёки и губы, расчёсываю пальцами взлохмаченные волосы. — Вы со Степанычем и похуже вещи в его кабинете творите!