Глава 15

В растрёпанных чувствах и мятом свитере я направляюсь к Степанычу в кабинет. Боже, как же он орёт. Мне хочется заткнуть уши и спрятаться в шкаф для верхней одежды. Босс вспоминает все мои косяки и недостатки и, пройдясь катком по биографии, доходит до отца. Мне неприятно.

Но в кабинет врывается Лев. Оценив ситуацию, хватает за руку, останавливая поток льющейся на меня грязи.

— Пойдём! — Ведёт к выходу. — Машина на стоянке. Вдали от других, кажется, меня обманули.

Оттого, как сильно я закатываю глаза, у меня сводит веки. Действительно, неужели ему наврали?

— Как это? Этого не может быть! — ёрничаю я, издеваясь над Ильиным.

— Да точно тебе говорю, — тупит он, весь переполошённый, сжимающий до боли мою ладонь. — Эта Роза хотела, чтобы я свалил из комнаты.

— Да ну, не может быть, — снова издеваюсь.

Но у него глаза шальные. Он меня не слышит. Что-то бубнит Степаныч, но мы оба уже не здесь. Мы выходим в коридор и тормозим, разглядывая друг друга. Страсть окутывает ореолом тайны и предвкушения. Какой же он красивый всё-таки. Это мешает ругаться по-настоящему.

— На чём мы остановились, когда спорили?! — вскидывая подбородок и делая вид, что не было поцелуев и розовых облаков вокруг, спрашиваю строго и по делу.

— Что ты фотографировала мои документы, чтобы переслать врагам, — подталкивает к стене и шепчет в губы.

Его рот касается моего. И опять мне не отбиться. Шикарный способ вести диалог. Интересно, он сам это придумал? Горячее дыхание сносит крышу. Буквально подкашиваются колени. Это не разговоры, это какие-то недопоцелуи с элементами ласк губами.

— Гостиный двор всего в десяти минутах езды.

— Спасибо, но я поеду к подруге.

Одну бесконечную секунду мы сверлим друг друга взглядами, а потом он кладет мне руки на талию и сильно сжимает, впиваясь очередным поцелуем. И я хоть и искренне против, но не могу остановиться. Это заоблачный кайф. Настоящее безумие. Он горячий, а ещё твердый. Весь! С ног до головы. Большой, сильный, крепкий мужик. Вот как можно ссориться и целоваться? Вокруг витает стойкое ощущение грядущей катастрофы. Если так пойдет дальше, то он воспользуется мной.

— Возражения не принимаются! — Давит всем корпусом.

Какая же я бесхребетная, оказывается. Раньше не замечала за собой подобного. А он сошёл с ума, раз вместо выяснения отношений делает вот это. Мы же конфликтовали, оскорбляя друг друга. Он продолжает думать, что я его обманула и при этом целует подбородок, нежно и страстно покусывая кожу? Дурак ненормальный. Дышим громко и часто. Злим и хотим друг друга.

Что это вообще такое? Как это называется? Отчаянно хочется. Но Ильин не прав, и я не поддамся. Я планировала быть гордой и независимой, а в итоге стекаю по стеночке от его близости. Усмехнувшись, проскальзываю под его рукой. И хоть я в диком смятении и ошарашена его сильным желанием, всё равно не собираюсь подчиняться.

— Ты мне не веришь, Ильин. На этом всё! Я пошла домой.

За два шага он сокращает расстояние между нами и прижимает к своему боку за талию. Смотрит исподлобья на ошарашенных друзей. И тащит к выходу. Совсем обалдел.

— В машину идём!

— Нет! — Пытаюсь отодрать его пальцы, но всё бесполезно.

Отбиться от такого крупного мужика очень сложно. Он в тысячу раз сильнее меня. Я такого никогда не испытывала. Мужчины не настаивали на близости со мной. Это впервые. Не могу сказать, что мне не нравится. Но я должна бороться!

Пытаюсь сопротивляться, но он упорно ведёт меня к выходу. Покидаем здание под всеобщий гул. Я перебираю ногами, едва поспевая, он подводит меня к машине. На улице темно, поздний вечер, на стоянке хоть глаз выколи. Здесь стоят машины гостей, но никого нет. Авто Ильина припарковано в отдалении. Надо сказать Степанычу, чтобы починили фонарь. Камер-то у нас нет — это дорого, но свет можно было и сделать. Здесь совсем ничего не видно, как в отхожую яму нырнул. Хотя кому я собралась говорить? Я же уволена, без вариантов.

— Ты назвал меня дурой! — Торможу, проморгавшись, как могу упираюсь пятками в асфальт.

Но вместо того чтобы отпустить, Ильин перехватывает меня двумя руками и разворачивает, теперь мы будто склеены друг с другом.

Так ругаться ещё неудобнее.

— А ты меня — придурком, так что мы квиты, Ева! Поехали!

— Ты наговорил мне гадостей!

— Ты — не меньше!

— Я хочу домой! — Снова упираюсь ладонями в грудь, но безрезультатно.

Он словно в тисках меня зажал, и я чувствую его грудные мышцы. Он как каменный.

— А я хочу отвезти тебя к себе!

— Нет! — зло поджимаю губы и бью его кулаком.

— Да!

— Ты не имеешь права действовать силой! Я позову охрану и буду кричать.

— Кричи!

Я пыхчу, шиплю ругательства, чуть не плачу и злюсь. Но заорать не решаюсь. Со стороны мы просто парочка, которая не может надышаться друг другом.

Лев игриво смеётся, прищуриваясь.

— У тебя так блестят глаза. Как у кошки, увидевшей сметану. Зачем сопротивляешься, глупенькая?

Несколько шагов он заставляет меня идти спиной вперёд, будучи всё ещё приклеенной к нему. Мы продолжаем борьбу, и он толкает меня на холодный металл своего автомобиля, начинает целовать в губы, параллельно поглаживая. Мнёт шею, гладит, пытается забраться под свитер.

Только бы не сдаться. Он умеет быть таким настойчивым, горячим, страстным. Кожа покрывается мурашками, а воздух застревает в горле и никак не хочет проталкиваться ни в лёгкие, ни наружу.

— Нет!

— Да, Ева, да, ты вся дрожишь, тебе нужен я. Я смогу вылечить тебя от этого недомогания, — шепчет будто заклинание.

Гадкий, хитрый зверь. Двухметровый кошак с блестящей шерстью.

— А как же наш конфликт?

— Вот и решим его полюбовно. Садись на переднее.

— Нет. — Резко дёргаюсь.

Пытаюсь, стараюсь. Я ему не падшая девка. Я не Роза, мной нельзя манипулировать. У меня будто появляется второе дыхание, я бью его, куда попаду, дёргаюсь, давлю каблуками, луплю коленями.

— Я не поеду возле тебя! — кричу громче. — Я вообще не поеду с тобой. Ты мне не парень, ты не мой мужчина, я такого не хочу! Ты не поверил мне! Унизил, орал, не прогнал бывшую! Ни за что! Только через мой труп! Ты не приходил все эти дни, а теперь…

— А теперь планирую облизать тебя с ног до головы.

Продолжаю драться. Шиплю, брыкаюсь как дикая кошка.

— Нет! — Вырываюсь и убегаю, огибая автомобиль, и сама себя подставляю, оказываясь с той стороны машины, что прижата к глухой стене.

— Да!

— Нет, я найду кого-то получше для удовольствия. Кого-то сильного, умного, интересного, кого-то, у кого нет проблем с головой!

— Я этого не позволю! — злится Лев, умудряется открыть дверь и завалить меня на заднее сиденье.

Но он гад, козёл, идиот. И он вынужден меня буквально удерживать своим телом, чтобы я перестала сопротивляться и успокоилась. Моя щека придавлена к обивке сиденья его иномарки.

Очень «романтично», ничего не скажешь, именно так я представляла нашу любовь.

Короткая куртка задирается, и я непроизвольно выпячиваюсь, пытаясь его скинуть. Но выходит всё наоборот. Я дёргаюсь, но силы неравные, его вообще не сдвинуть. Он тормозит несколько секунд, затем начинает меня гладить.

Он что, с ума сошёл? Он вообще долбанулся? Что он делает? Но Ильин действительно сбрендил.

— Нет, нет, нет! Не здесь! — Бьюсь как пойманная птичка.

Мой организм запутался и не желает участвовать в сопротивлении. Ему, блин, нравится, особенно когда движения мужчины становятся быстрыми и решительными.

— Нет!

Ильин увеличивает напор с троекратной скоростью. Прохрипев несколько комплиментов, царь зверей не думает о последствиях. Мне бы плакать и умолять, но получается только прикусить нижнюю губу и охнуть от неистового давления! Именно так делают львы.

— Не смей, остановись. Уйди…

Но он не просто смеет, он убивает своим жестким прессингом.

Застываю, напряженно кусая губы и всей кожей чувствуя, как нарочито медленно сквозь всю меня прокатывается огромный шар удовольствия. Он сбивает меня как кеглю. Мысленно я валюсь на колени, испытывая бурю и шторм. Я чувствую такое…

Просто невозможно передать словами, что я чувствую: немеют руки, ноги, совсем дурной становится голова. Внутри меня рождается целый фейерверк эмоций: веселья, грусти, обиды, нежности — и за одно мгновение я ощущаю так много всего, что с размаху несусь в бездну, не боясь разбиться.

ЛЕВ

Когда до меня доходит, что конкретно я натворил, мне становится не по себе. Я взял её практически силой. Начинает тошнить от самого себя. И хоть чувствовал, что она ко мне неровно дышит, всё равно ведь говорила «нет».

Я её чуть не раздавил. Она такая маленькая и худенькая. А я здоровый бык едва не сплюснул её своей тушей. Что на меня нашло? Склонностью к подавлению женщин и применению физической силы я никогда не страдал, а как прижал её к себе, так рехнулся окончательно.

Ева отползает от меня. Молчит, тихонько натягивает одежду. Чувствую себя последней сволочью. Тяну к ней руку, а она отстраняется, чуть выгибая плечо. Ей тоже не по себе. Не плачет, но скукожилась. Мужики за женщиной ухаживать должны, а я как неандерталец накинулся. Стыдно. Мне показалось, что ей было хорошо… кажется, даже очень, но… это меня не оправдывает. Ей не нравится, что я настоял. А может, я вообще просто хочу верить в то, что ей было приятно, чтобы оправдать свой поступок.

Придурок. Сжимаю до боли зубы. Не могу перестать смотреть на это нежное создание. Она прекрасна. Хочется обнять, но разве теперь я имею на это право?

После того, как Ирка бросила нас с Настей, я потерял веру в женщин. Они перестали меня восхищать, удивлять, радовать. Только физическая потребность. Обычное развлечение. Я думал, это не лечится. Что вырос из того возраста и прошёл тот этап жизни, когда в принципе можно в кого-то влюбиться. Сначала Ева откровенно меня раздражала, но за несколько проведенных вместе дней я привязался к ней не хуже самой Насти. И так это быстро произошло, что я не успел опомниться. Особенно пёрло от того, как Ева общалась с моей дочерью. Настя изменилась, стала гораздо послушнее. И трэша стало меньше. А теперь, когда я собственноручно выгнал ту, от которой тащусь, всё в нашем доме началось по новой. Девочка скучает, бесится, делает гадости. Мать постоянно спрашивает, когда вернётся моя жена. И от этого ещё хуже.

И если изначально я играл, подкатывая к официантке, то постепенно стал тупеть от вожделения. С Евой сложно спорить, но при этом с ней интересно и совершенно не скучно. Я открыл для себя поразительную вещь: меня тянуло узнать её мнение. Послушать очередную дурацкую историю, посмеяться. Ну и начать с ней жить, как с женщиной, чтобы по полной программе. Естественное влечение стало шкалить.

Когда увидел, что она в яму упала, чуть не рехнулся, орал на рабочих так, что осип. Пока не убедился, что цела, не успокоился. Прыгнул внутрь, не глядя, а потом щупать стал, кости проверяя. Хотелось сжать, но сдержался, всё же не те были отношения.

А потом случился этот трындец с кабинетом и документами, и меня как кирпичом по башке огрели. Я ж понятия не имел, что в собственном доме на кабинет сигналку надо ставить. И ладно бы Ирка, я бы не удивился, но Ева…

Я моментом улетел и перестал соображать. Меня переклинило. С одной стороны, понимал: ну не могла она. На хрена? А с другой… Я уже проникся ею. Привязался. Прилип, блин, как банный лист на то самое место. И что теперь, отдирать по живому? С мясом? Никак не мог успокоиться и злился, ездил к этому дебильному кафе, чтобы посмотреть на неё. Увидеть, как она с моими конкурентами встречается. Разочароваться… только этого не было и в помине. Ева просто работала, даже с подружками не встречалась, грустила.

К ней-то не ходил, конечно, гордость не позволяла, всё же глазам я своим пока что верю. И голова местами функционирует. На работе сидел и всё прокручивал. К Алексу стал приглядываться. На Ирку плевать, я в ней давно разочаровался. Не выгнал только потому, что мать моей девочки, ждал, что одумается, а она ко мне полезла. Только в башке у меня теперь одна Ева засела, и самое удивительное, что я от неё взаимность чувствовал.

Я бы не пошёл на день рождения Алекса, если бы не хотел её увидеть. Вначале думал, буду со стороны смотреть. А потом Глазунов к ней попёрся, и меня заклинило. Ревность проснулась. Нелепая, детская. Мне захотелось и другу шею свернуть, и её встряхнуть. Чтобы не смела с мужчинами посторонними трепаться.

Мне почему-то это активно не нравится. Даже к Степанычу, этому дряхлому ловеласу, её ревную. Потому что своей уже считаю, а смириться с обманом не могу.

И вот этот сумасшедший коктейль, эта гремучая взрывоопасная смесь привела к тому, что я на неё в буквальном смысле набросился. Вначале ругался, потом и вовсе целовать стал, а потом… что говорить, дело сделано.

— Ева, прости меня пожалуйста, я не должен был так, — слова застревает в горле. — Понимаю, что тебе всё это не понравилось…

Не то несу, совсем не то. Зачем мне надо знать, как ей было? Я как мурло поступил, а ещё пытаюсь узнать детали. Утешиться.

— Дело не в том, понравилось мне или нет. — Кутается в куртку Ева, отползая к краю сиденья, забиваясь в угол. — Я испугалась. Я не была готова. Ты, понятно, сильнее меня, просто…

— Прости меня.

Она убирает волосы за уши, на меня не смотрит.

Какая же я сволочь. Сажусь за руль, оставляя её на заднем. Ева уткается лбом в окно, прилипнув взглядом к дороге.

— Куда тебя отвезти?

Мой голос хрипит, руки как будто окоченели. Что я натворил? Она никогда меня не подпустит к себе. Я ведь на самом деле не такой. Не кидался я на женщин. Это в ней дело. В ней одной. Она меня так сильно сводит с ума, что я себя не контролирую. Вот и сейчас хочу прижать к себе, обнять, утешить. Но перепугаю ещё больше. Сделаю больнее.

Ева говорит адрес. И мы уезжаем.