Глава 17

— Тебе лучше пойти одному. Я ведь тоже виновата, я устраивала цирк вместе с тобой. Только представь, Лев. Наломали дров, а теперь явимся, как Ромео и Джульетта, и добьём твою мать окончательно. По-хорошему, мне лучше вообще исчезнуть.

Смотрю на неё и не понимаю, что она несёт. Хочется пригрозить, чтобы думать такое не смела. Но я сдерживаюсь. Обещал быть хорошим и покладистым, а самое главное — не пугать девушку. Мы в больничном лифте. Ева настолько добрая и совестливая, что решила взять всю вину на себя. Это, конечно, прекрасно, но обманывать мать ради её блага придумал я, и шантажом затащил Еву в дом тоже я.

Она копается в волосах на шее и снимает с себя цепочку со своим именным кулончиком, подает её мне. Я верчу в ладони украшение и не понимаю, что это значит.

— Если сейчас мы поссоримся и расстанемся окончательно, и твоя мать резонно попросит меня уйти, пообещай, что подаришь это Насте. Хочу, чтобы она помнила обо мне.

— Ева…

— Лев, просто пообещай.

Я соглашаюсь, беру золото в кулак, но даже мать не станет причиной нашего расставания, потому что меня просто разрывает на куски от этой мысли. Однако правила больницы всё решают за нас, и в палату интенсивной терапии пускают только меня, как самого близкого родственника. Ева остаётся в коридоре.

Мать выглядит плохо. Отвернувшись к стене, она сжимает губы от обиды. Я её понимаю. Никому бы не понравилось, если бы из него делали дурака. Тем более собственный сын.

И даже внучка. Ей неприятно, и вряд ли она когда-то это забудет.

— Уходи, Лёва, мне предписан покой.

— Мама, послушай меня. — Я сажусь на край постели, беру её руку в свои ладони.

Кожа морщинистая, сухая и шершавая. Я ведь сделал это ради неё, пытался сберечь от этого ужаса.

Обернувшись, замечаю, как через стеклянное окошко двери видна тонкая женская фигурка, нарезающая круги по коридору. Ева нервничает, переживает, считает себя виноватой.

Этот мучительный день никогда не закончится.

— Лев, я не хочу тебя слушать. Я предпочитаю умереть от горя. Мой сын лжец, а его псевдожена и того хуже.

Ну что ей сказать? Лбом прижимаюсь к её руке и прошу прощения.

В палате кто-то стонет, повсюду пикают датчики, отсчитывая рваное сердцебиение. А дурацкий белый халат постоянно спадает с меня, я не могу не злиться, мысленно убивая Ирину. Снова и снова.

— Моя вина, мама, только в том, что я выбрал ужасную женщину в качестве матери для своей дочери.

— Ты должен был сказать мне правду.

— Я не мог. Я просто не мог признаться, что Ирина бросила свою собственную дочь, чёрт с ним со мной, но Настя…

Мы с мамой долго спорим на эту тему. Хотя я стараюсь объяснить ей, что всё это во благо и я просто очень хотел успокоить её, мать непреклонна. Я решаюсь оставить её в покое, потому что эти разговоры лишь усугубляют ситуацию и добивают её.

Наверное, Ева видит выражение наших лиц и сжатые губы матери, скорее всего, она всё понимает без слов, потому что, когда я выхожу в больничный коридор, моей девочки там не оказывается.

И я стою, будто потерявшийся. Мама ведь и сама долго не видела внучку. Хотя сейчас это слабое оправдание моей лжи, и у неё были свои причины. Но мама могла бы приехать к Насте раньше.

Но какая в самом деле разница? Ева не выдержала и ушла. Слишком много на неё сегодня навалилось. Чересчур большой груз ответственности. Её больше нет. И всё перестаёт иметь значение.

Падаю на стул, зарываюсь пальцами в волосы. Теперь опять всё сначала. Уговаривать Еву вернуться, просить мать понять и простить. Ещё как-то всё объяснить Насте. Невыносимая тяжесть опускается на мои плечи, и всё это говно не даёт вдохнуть полной грудью. Я обязательно надену цепочку на шею своему ребёнку, как и обещал любимой женщине. Я всё сделаю, раз обещал.

Кручу её в руках, понимая, как она подходит Еве. Красивая, нежная, такая же изысканная, как сама Ева. И хотя мужикам не положено ныть, сейчас у меня не получается взять себя в руки и держать голову в холоде.

Закрыв глаза, слышу шаги, и рядом со мной кто-то садится. Аромат кофе и дорогих сердцу духов моментом прожигает в груди дыру.

— Оказывается, местное кафе работает только до трёх, — слышу ласковый голос и улыбаюсь, готовый заорать от счастья.

Это она. Она никуда не ушла. Она со мной. Мы вместе переживём этот момент. Она просто пошла за кофе для меня. Заботливая, родная, моя.

— Здесь есть автомат, но там только напитки и сладости. Я тебе купила шоколадку со Львом. Я подумала, что это символично. Вкусняшка для тебя в такой упаковке. Лев для Льва.

Ева Красинская протягивает мне стаканчик, и я готов её расцеловать за то, что она не ушла. А ещё и улыбается, и поддерживает меня в трудную минуту, касаясь плеча.

— Фигню я придумал с этой случайной матерью, да?

— Ну, я несколько раз повторяла, что это испанский стыд. Но разве тебя остановишь, мой милый царь зверей? Это сейчас ты стал чуточку покладистей.

— И всё равно ты здесь?

Я беру стакан в левую руку, ставлю его на стул рядом и тяну Еву к себе, прижимаясь к её боку. Она кладёт голову мне на плечо. И это то самое тепло, которого мне сейчас очень не хватает. Я разворачиваю батончик и откусываю, жую шоколад и тягучую карамель. В животе тут же урчит от удовольствия. Я ведь действительно сегодня ел только в семь утра. Моя заботливая милая девочка, обожаю её.

* * *

В дом мы заходим, держась за руки. Внутри особняка полный бардак. Вещи разбросаны, орёт музыка, туда-сюда носится прислуга, и слышен чёткий стук колесиков по паркету. Я как будто вернулся на месяц назад, когда в нашей жизни ещё не было Евы Красинской. Настроение тут же портится. Настя снова катается на роликах и творит бесчинства. Кинув ключи на тумбу, готовлюсь научить дочь уму разуму. Но моё внимание перетягивает вышедшая в холл Оксана. На её голове перья. Она выглядит рассерженной и оскорблённой. Медленно приподнимает подбородок, едва сдерживается и привычно смотрит на нас свысока.

— А вот и великолепная шахматистка, умеющая плавать кролем и баттерфляем.

Я готовлюсь защитить свою женщину, но Ева меня опережает:

— А вы почему же не у постели горячо любимой подруги? Разве вы не должны переживать за её самочувствие?

— О-о-о, давайте хоть вы не будете мне рассказывать, что я должна и не должна. Кто вы у нас по профессии, мадам? Лицедейка, профурсетка? — Перо сползает ей на нос и Оксане приходится сдуть его. — О, куртизанка?

— Оксана, держи себя в руках, — рычу на помощницу матери. — Ещё одно оскорбительное слово в сторону Евы, и я отправлю тебя домой в багажном отделении, сложив в чемодан в три погибели. О твоей роли в судьбе моей матери мы ещё поговорим. А пока я хочу знать, где моя дочь.

В тысячный раз оскорбившись, Оксана тычет пальцем в сторону гостиной.

— Полагаю, что висит на люстре. Её мать, — она делает получасовую паузу, — её настоящая мать, пытается её успокоить. Но всё безрезультатно. Сказывается полное отсутствие воспитания! Теперь мы видим истинную картину происходящего! Хорошо, что ваша мамочка сейчас в больнице и не видит этого ужаса.

Решительным шагом направляюсь в сторону зала, где слышны голоса, а Оксана обращается к моей девочке.

— Так значит, всё-таки Ева. Вам это имя очень идёт. Грехопадение, изгнание из рая. Ну вы понимаете.

Возвращаюсь.

— Оксана! Речь шла о багажном отделении корабля. Это пространство между днищем и палубой. Там часто живут крысы. Не доводи меня до крайности, — снова заступаюсь за свою женщину.

Ева, кажется, даже не обижается на Оксану, она хихикает и идёт за мной. Мне нравится её расслабленная реакция.

В зале творится полный хаос. Всё разбросано. В центре комнаты на краешке дивана сидит Ирина и, схватившись за голову, истошно орёт на мою дочь. Настя на неё внимания не обращает. Катается по кругу вокруг журнального столика. Я подхожу к музыкальному центру и вырубаю орущий бит.

— Ева! — кричит Настя и на полной скорости летит к моей девушке в объятия.

Они так крепко обнимаются, что на секунду я забываю обо всём на свете.

— Ты наговорил обо мне гадостей, да?! — кидается на меня бывшая, пребывая в истерике. — Ты настроил мою дочь против меня! Ты сделал так, что она любит какую-то официантку сильнее родной матери?!

Залюбовавшись девочками, я забываю даже о том, что натворила эта курица доброй воли. Плевать на неё. Девочки просто чудесны. Но Ирина всё ещё здесь, надо с ней решать.

Я медленно поворачиваюсь к бывшей. И, честно говоря, нахожусь в полнейшем шоке оттого, что ей хватает совести всё ещё быть здесь.

— Что случилось, Ир? — С некоторой брезгливостью беру её за запястье и с силой тащу к выходу. — Ты забеременела от чернокожего посла? Прогуляла государственные дотации? Связалась с боссом колумбийского картеля, и он пообещал убить тебя в случае неповиновения? Что заставило тебя вернуться к нам?

— Я соскучилась по своему мужу и дочери! — рыдает Ирина, я же по дороге собираю её вещи.

Сумку, куртку, ещё какие-то шмотки.

— Не ври!

— Я не обманываю, — плачет моя бывшая, упирается, не особо желая выходить из дома.

— Тебе повезло, что ты не мужик, а то бы я поговорил с тобой совсем иначе, Ира. Думал, ты ушла, а ты ещё наглее, чем я предполагал. Ты… Ты просто дрянь!

Вытаскиваю её на крыльцо.

— Она моя дочь, Ильин! Я буду судиться.

— Вперёд и с песней! Из-за тебя, мстительная стерва, моя мать сейчас в реанимации.

Ира спускается вниз, потом возвращается обратно. Кажется, она ещё хуже, чем я думал. Бывшая меняется в лице и, хватаясь за последний шанс, начинает рыдать громче. Господи, ну когда же этот день закончится? Ирина делает такое выражение лица, что даже мне не по себе и на секундочку хочется её пожалеть. Актриса, блин, доморощенная. Как я раньше не замечал этого?

— Одолжи мне денег… — Вцепившись в мой рукав. — Я проиграла в «Секуто» в Гамбии. Это огромное казино. Они найдут и убьют меня, я пообещала, что муж мне поможет и мы вернём деньги в кратчайшие сроки.

У меня шок.

— Я не знаю, как так вышло. Пожалуйста, родной мой, несколько дней я даже была любовницей владельца, и всё было прекрасно… — Фу блин! Она продолжает скулить: — Вначале мне везло, а потом я всё… Лёвушка, ты же добрый, хороший, я знаю, ты до сих пор любишь меня. У нас ребёнок. Они следят за мной, я часто вижу их. Чёрные ребята возникающие из ниоткуда. Они ждут, пока я найду деньги. Они знают, что они у тебя есть, и позволили прийти к тебе. Лёвушка, умоляю.

Её пальцы как колючие сучки с иглами, они впиваются в мою кожу даже через ткань. Дует ветер. У окон, подслушивая и подсматривая, собираются работники. На нас косится мой садовник. Стыдно. Сейчас Ирина мне противна. Любовница?! Даже представить страшно, кто этот человек — владелец афроказино, что может следить за ней даже здесь.

— Сколько денег?

Она называет сумму, и три секунды я тупо смотрю в одну точку, присвистнув.

— Ты что, совсем больная, Ирина? Не могла вовремя остановиться? Включить голову? Ты думала, тебе просто спустят проигрыш? Что у вас там за бардак в ЮНИСЕФ?

Дальше моя бывшая падает на колени и начинает выть, словно волк с перебитыми лапами. Уровень позора за неё зашкаливает до невозможности.

— Вставай. — Её колени покраснели, к ним прилипли мелкие камни, Ирина прорвала колготки. — Я дам тебе эти деньги, но ты навсегда оставишь нас в покое и в судебном порядке окажешься от нашего с Евой ребёнка.

Я возвращаюсь в дом и иду в кабинет, моя бывшая жена бежит за мной.

— Вашего ребёнка?

— Ты слышала. Больше я помогать тебе не стану.

Она тут же вытирает слёзы, по пути отряхивая колени и поддакивая мне. От былой элегантности и следа не остаётся.

Мы идём мимо гостиной.

Ева видит нас, она помогает Насте убираться и немного хмурится, заметив, что мы с бывшей куда-то идём. Но я всё ей объясню, я расскажу как есть, как только всё решу и выставлю вон эту змеюку.

И спустя полчаса я уже полностью свободен. Ева не спешит предъявлять мне претензии и продолжает собирать вещи. К моим девочкам подключается домработница. А я строго разговариваю с дочерью на тему того, что пора заканчивать разводить в доме срач по любому поводу. В общем, сегодня от меня достаётся абсолютно всем.

Оксана, слава богу, помалкивает и тоже что-то собирает. А то после Ирины, я бы точно не сдержался и сделал бы этой женщине что-то плохое.

Спустя несколько часов этот дурной день наконец-то подходит к концу. Снова звонят из больницы. Сообщают, что мать в стабильном состоянии и даже есть небольшие улучшения. Это хорошо.

Настя и Ева всё время вместе. Я даже немного ревную то одну к другой, то вторую к первой. И, когда мы укладываем дочь спать, Ева начинает собираться, настаивая на том, что ей нужно вернуться домой. В это же время ей звонит брат. Это мило. Я доволен результатом. Дмитрий рассказывает, что разобрался с Валентином и тот не планирует подавать заявление, хотя очень желает мне мучительной смерти.

Водитель, забравший мою тачку со стоянки у кафе, давно отпросился, и я везу Еву домой сам. Не спорю. Если она хочет ночевать дома, так тому и быть.

По дороге я в подробностях рассказываю, что произошло между мной и Ириной. Больше никакого притворства, тайн и секретов. Моя девочка всё воспринимает спокойно. Но мне нужно больше…

— Я очень хочу, чтобы ты жила в нашем доме. Со мной и Настей. Я мечтаю быть вместе с тобой. И загладить вину перед тобой, естественно.

Всё вроде бы хорошо. И я чувствую: она ко мне неравнодушна. Но Ева молчит. Ох уж эти женщины. Как же с ними сложно. По пути мы слушаем радио и правительственный доклад об истощении озонового слоя, но меня волнует совсем другое. Коснуться бы её снова, прижать к себе. Гоню эти мысли прочь. Пока не время. Ева смотрит мне в глаза и тихо прощается:

— Лев, прошу тебя… Не торопи меня. Мне нужно подумать.