Глава 5

— Папа, мы с Евой могли бы купить наряды сами. — Топает прямо по лужам Настя, грязь летит в разные стороны и пачкает не только нас, но и встречных прохожих. — Мальчики ничего не понимают в женских платьях. Вы в детстве играли в машинки, а мы в куколок. Откуда тебе знать, что именно должна носить Ева? Да и, если честно… — Подпрыгивает она в луже, разнося ещё больше брызг. — Ева классно одевается, всё, что я на ней видела, — крутое. Просто у тебя старомодный вкус.

Только что я хотела сделать ей замечание, а сейчас прям вскипела любовью и протягиваю ладонь, чтобы дать пять. Моя девочка.

— Вот поэтому папа и идёт с вами. И выйди наконец из лужи! Ты простудишься, заболеешь и не сможешь ходить в школу.

— Тогда надо найти лужу поглубже! — взвизгивает Настя и убегает.

Я прыскаю со смеху, а Лев смотрит на меня укоризненно.

— Вы же мать!

— Мне было велено молчать.

Лев качает головой и отходит в сторону.

— Любая мать сделала бы замечание. Вы провалите миссию.

Он открывает для меня дверь магазина.

— Настя, нельзя мочить ноги, идём! Хватит плескаться в грязи как свинка Пеппа, — кричу я малышке, и она тут же бежит к нам, бросая свои занятия.

Лев молча пропускает нас, я чувствую себя неловко, когда наши с ним взгляды встречаются.

— Сейчас я буду звать вас своей женой, а вы будете вести себя так, как планируете вести себя в обществе моей мамы, — шепчет он, наклоняясь к моему уху.

Я активно киваю, готовая работать над образом и актерским мастерством. Плохо только одно: он такой красивый, такой огромный, такой мощный и что бы ни надел на себя, выглядит на миллион долларов. А ещё пахнет приятно, и его львиная грива так красиво сочетается с грубым, мощным мужским подбородком, что мне сложно запоминать его указания, приходится отворачиваться и прокручивать всё в голове по новой.

— Здравствуйте! — К нам подходит продавец-консультант. Уставившись на моего «мужа», она с минуту буксует и никак не может включить любезного робота.

— Моя жена хотела бы приодеться. Деньги значения не имеют. Я постою в сторонке, а вы предложите ей что-нибудь элегантное. Скромное…

— Монашеское, — неаккуратно влезаю я, за что получаю смертоносную улыбку.

Надо понимать, что у нормальных людей для этого есть взгляды, у моего работодателя всё иначе. У него за убиение раздражающего собеседника отвечают губы.

Настя бежит к столику, заваленному карандашами.

И я решаю повеселиться.

— Милый, я хочу вон то платьишко и ту сумочку. — Повисаю у Льва на локте и начинаю гладить предплечье. — И ещё вон те туфельки. — От ответного оскала сводит челюсть. — Помнишь, когда я только-только родила Настю, мы почти сразу полетели в Дубай. Ты был таким заботливым и нежным папой. Но в Дубае мужчина и женщина не могут вместе снимать квартиру или номер, если они не женаты. Да, пришлось нам жить отдельно, Лёвушка отнюдь не сразу женился, он боялся, мой проказник-миллиардер, — улыбаюсь я окаменевшему Льву, треплю за плечо, а продавщица внимательно слушает, забыв о своих обязанностях. — Так вот, кроме того, там запрещено целоваться и обниматься на улице, Льву приходилось лазить ко мне через балкон. Он держал в зубах розу. Это было так романтично. Но однажды он случайно зацепился брюками за острый наконечник изгороди. Но я ему всё там зашила, потому что я умею не только быть хорошей спутницей жизни, но и швеёй, — довольно жмурюсь, прижимаясь к Ильину и потираясь щекой о его руку. — А одна моя приятельница, ну из нашего круга, поехала с нами и там… — перехожу на заговорщицкий шепот, резко закрыв рот ладонью от ужаса и продолжая цепляться за Ильина. — Она забеременела, не будучи замужем. И мы с Лёвой искали ей гинеколога, чтобы он не донес на неё в полицию. Я советовала ей: «Собирай вещи и езжай скоренько домой!». Потому что там любой гинеколог обязан сообщить в полицию о беременности незамужней девушки. Вот так. Вы бывали в Дубае?

Продавщица резко мотает головой, а локоть под моей рукой становится каменным, кажется, Лёвушка даже не дышит, мне приходится сжать губы, чтобы не рассмеяться.

— Подберите одежду, — всё, на что его хватает.

И, когда продавщица уходит, Лев медленно ко мне поворачивается. Он открывает рот, сжимает кулаки, потом снова закрывает. Пытается что-то сказать, трясёт руками над моим лицом, как будто не может даже подобрать нужных фраз для меня.

Но, к счастью, у него звонит телефон, и, продемонстрировав мне свои раздувшиеся от гнева ноздри, он отходит поговорить.

— Я возьму вот это, вот это и вот это. — Хватаю я вещи с вешалки и спустя минуту, успешно переодевшись, выхожу из примерочной, где у шторки меня уже ждёт Ильин.

На мне короткое синее платье, красиво обтягивающее фигуру, подчеркивающее все мои достоинства. Оно идёт мне. Однозначно.

— Класс, ты похожа на Барби, — хлопает с восторгом Настя.

Лев же хмуро меня разглядывает, поджав губы.

Я кручусь вокруг своей оси.

— Ужасно, — выдаёт Ильин и отворачивается к вешалке.

И с совсем не свойственной ему грубостью отпихивает в сторону продавщицу, подбирая мне наряд самостоятельно. Дёргает вешалки, срывает с них юбки и платья.

Через полчаса, обвешанная пакетами и сумками, едва передвигаясь, я с трудом поспеваю за его широким шагом. Ильин беседует с дочерью, а я пру пакеты, доверху набитые бабушкиными нарядами. На мне длинная широкая юбка из плотной чёрной тафты, ботинки на плоской подошве, скромная закрытая блузка с большим бантом и кофта на золотых пуговках. А вместо коротенькой курточки объёмное пальто с толстым поясом, напоминающее халат. На моем убитом горем лице нет ни единой радостной эмоции.

— А теперь мы идём в парикмахерскую, — скалится Ильин.

— Если вы попробуете состричь мои волосы, я отрежу вам ваш корнишончик, — шиплю я сквозь зубы. — За мной не заржавеет. Вот увидите.

— Но зачем же резать, Евочка? — улыбается Ильин. — Мы просто подберём вам скромную причёску. Не знаю, как это называется, ну когда всё натянуто на макушку и вместо волос, вот тут, — хлопает он себя по голове, — блямбочка.

— Гулька.

— Точно, — ещё шире улыбается Ильин, разговаривая с особой, подчеркнутой нежностью. — Совсем как у Оксаны, помощницы матери. Ей понравится.

Уверена, моё лицо искажается, и трясущимися от злости руками я перекладываю пакеты поудобнее. Ну я ему ещё устрою час расплаты, когда придёт время.

* * *

— Запомни, Настя, врать нехорошо. То, что делает папа, — это ложь во спасение. Твой папа не хочет, чтобы твоя бабушка заболела ещё сильнее. Заботиться о ней — это его непосредственный долг, как сына.

— Знаю, знаю, — отвечает она певучим голосом человека, которого всё достало.

Мы с Настёной стоим наверху шикарной центральной лестницы. Я одета всё в ту же длинную широченную юбку и нежно-голубую блузку с отвратительно пышным жабо и рукавами-фонариками. Настя в розовом платье с оборками и с огромными, такого же цвета, бантами.

— У меня от колготок всё чешется. — Поднимает Настёна ногу и начинает чесать вторую носком туфли.

— Тебе, по крайней мере, глаза на лоб не натягивали. — Медленно поворачиваюсь, и, чтобы взглянуть на свою подельницу, мне приходится наклонить всю голову.

Хвост на макушке настолько тугой, что глаза стали слегка раскосыми.

— Зато моими бантами можно пол мести, если наклониться вот так. — Сгибается пополам Настёна, вызывая у меня приступ смеха.

Мы ржём вдвоём, когда внизу начинается суета. Прислуга носится по дому, и самая молодая горничная, пробегая мимо нас, кричит:

— Едут, едут!!!

— Помни, Настёна, ты обожаешь учиться и в возрасте пяти лет уже читала со скоростью сто пятьдесят слов в минуту.

— Чёт папа такого не говорил.

— Пусть думает, что ты у нас очень умненькая девочка.

Дверь открывается, и на пороге появляется очень худая пожилая женщина в тёмных очках.

С одной стороны её под руку ведёт Лев, с другой — та самая Оксана.

Она тоже худая и высокая, со строгой прической, в тёмном пальто, на носу у Оксаны очки, и смотрит она на нас с холодным интересом. Ну примерно так, как смотрят через стекло на человека, заражённого чумой. Жалко, конечно, но кто виноват, собственно? Надо было соблюдать дистанцию и обрабатывать руки антисептиком.

Оксанка молчит, мы с Настёной, взявшись с за руки, спускаемся вниз.

— Это моя жена, Ирина, — улыбается Лев.

Ко мне тянутся костлявые желтовато-коричневые руки, и я, широко улыбаясь, жму старушечьи пальцы.

Мы со Львом переглядываемся, он выглядит обеспокоенным и встревоженным, но по всем признакам очевидно, что маму он очень любит и уважает.

— Мне очень приятно быть замужем за вашим сыном. Это чуть ли не лучшее, что со мной случилось. — И спохватившись: — Ну после родов Настеньки, конечно же, но там мне пришлось помучиться, — и тихонечко смеюсь своей шутке.

Но, кроме меня, никто не смеётся. А Лео и вовсе смотрит исподлобья и очень серьезно, поэтому я замолкаю.

— А это наша дочь Анастасия.

Дочура у нас со Львом тоже с юмором, поэтому она присаживается в глубоком реверансе, а затем кидается обнимать бабулю, едва не сбив с ног. На сухом лице появляется нечто вроде улыбки. Я выдыхаю и, воодушевившись, решаю подсластить пилюлю:

— Настенька у нас замечательная. В то время, когда другие девочки гоняют на великах или рубятся в компьютерные стрелялки, Настюша наша читает книги, энциклопедии. Любимое увлечение — шахматы, она готова часами изучать партии, да не просто читать, ребёнок заучивает их наизусть, а потом разыгрывает с папой. С нашим замечательным Львом. А ещё у Настёны уникальная память. Однажды во время воскресного завтрака с нашими соседями, после воскресной проповеди, естественно, она за минуту перечислила всех чемпионов мира по шахматам в хронологическом порядке, а потом спросила, нужно ли годы и счёт назвать.

Лев медленно поднимает на меня глаза и смотрит, как на отвратительное доказательство того, что недальновидность порой приводит к ужасающе мучительным последствиям.

* * *

— Ты же не любишь и не умеешь играть в шахматы, Лёвушка.

— Давно не виделись, мам. За это время я сам научился и дочь научил, — глубоким глухим голосом произносит Ильин, заставляя меня поёжиться.

И смотрит на меня исподлобья, испепеляя взглядом. Если бы у него были магические способности, то я давно бы уже вспыхнула синим пламенем, а вместе со мной соседние города и близлежащие сёла.

— А уж как хороша в шахматах моя жена Ирина, это вообще не описать словами.

Я скромненько поправляю свой туго натянутый хвостик. Прикусываю нижнюю губу и вздыхаю. Обиделся. Надо было мажорку изображать, говорить об одежде и косметике. Это я умею. А так влезла на запретную территорию и прокололась. Я ведь не то чтобы со зла, просто помочь им с Настёной хочу. Вроде и нормально начинаю, а потом несёт меня в дальние дали, и остановиться невозможно. А уж со Львом прям совсем не складывается.

В его присутствии истории сами собой сочиняются. И всё ладненько так, прям по-настоящему. Я, конечно, знаю, что мои рассказы не всем нравятся, но с Ильиным у нас прямо как-то сильно проблематично. Что ни скажу, всё невпопад. Просил же молчать. Но как же теперь молчать, когда я сама про шахматы ляпнула и всё испортила? Надо же спасать ситуацию. Ещё в бытность мою мажоркой отец меня нарочно в комнате закрывал, когда важных гостей ждали, чтобы я им про наши семейные проблемы ненароком в красках не поведала. В университете я держалась, играла роль заколдованной принцессы. А тут само как-то льётся. Видимо, работа официанткой не прошла даром.

Вот спасу сейчас Льва с шахматами и замолчу. Честное пионерское.

Хотя пионеркой я никогда не была и вообще не представляю, что это такое. Только галстук знаю. Вот Лёва от моих историй как тот галстук пламенеет и даже улыбнуться не в состоянии.

М-да, я, кажется, рою сама себе могилу. Земельку откидываю, а она обратно на голову сыплется. Зачем я вообще про эти шахматы заговорила? Но Лев так меня разозлил своими нарядами, причёской… Оделась бы обычно, по-нормальному, так нет же, надо было вырядить меня как пугало из института благородных девиц.

— Лев учился играть в шахматы по роликам на ютьюбе, — помогаю ему как могу. — Сейчас всё так делается. Мне вот надо было лампочку вкрутить, а потом жюльен приготовить. И я всё там… — пытаюсь я спасти ситуацию, которую сама же и испортила.

— Ирина, зачем вам понадобилось готовить жюльен, — интересуется Оксана, взглянув на меня своими бледненькими, неопознанного цвета глазками, делает паузу, растягивая слова, — учитывая, что в доме есть штат прислуги?

Ух и стрёмная тетка. Я её боюсь.

— Мужа порадовать собственноручной готовкой, — перестаю дышать, прочищая горло, и слегка наклоняюсь назад, чтобы хвостик не тянул так сильно.

Настя несёт всякую чушь, всё, что знает о шахматах. А Оксана, подозрительно прищуриваясь и сузив глаза до щелочек, ведёт львиную маму вперёд, помогая подняться по лестнице.

Фууух. Вздыхаю полной грудью, мне после этого спецзадания ароматерапия понадобится.

А Ильин нарочно отстаёт. И когда нас уже невозможно услышать, дёргает меня к себе за талию. Сильно! Мощно, так что я впечатываюсь в его бок. А пальцы до боли сжимают кожу даже через ткань блузки.

— Ой, — вскрикиваю я. Хочется выбраться, я всего лишь пыталась помочь, но то, что он делает, — неприятно.

— Я прибью вас, Евангелина! Я просто разорву вас на кусочки и сделаю фарш!

— Тише-тише, инфаркт заработаете, да и волосы от нервных потрясений выпадут, пострадает ваша шикарная шевелюра. Пальцы у вас, как крючки костяные. Как вас ещё женщины любят, с такими-то объятиями?

Мне удаётся отцепить его руку, и мы поворачиваемся к друг другу. Лев наклоняется, его лицо оказывается в сантиметре от моего. Очень-очень близко. Не знаю, зачем так вплотную. Теперь мы ругаемся почти что в губы друг другу.

— Евангелина, я вас очень прошу. Прекратите ваш словесный понос.

— По мне, лучше бы вы признались, Лев Сергеевич, — зло шепчу, поджав губы, — сказали бы правду, что жена вас бросила, а дочь у вас бандитка.

Лев дышит тяжело и часто, смотрит на мои губы, которые я против правил размалевала в красный. А сам ещё ярче становится, кажется лицо уже багровым отливает. Пожалуй, галстук на его фоне бледноват будет…

— Так, всё, — закрывает глаза, потом открывает, — наш контракт разорван, я скажу, что ты умерла.

— Как умерла? — мои глаза округляются.

— А вот так, споткнулась о порог, расшибла себе лоб и тут же отправилась к праотцам.

— Тогда надо инсценировать похороны.

— Ева, — скулит он шёпотом, — то есть Ира. Пойдём во двор.

— Зачем?

— Убиваться. — Теперь он тянет меня за локоть.

— Сам орёт на весь дом и палится, а я виновата, — ругаюсь шёпотом.

В этот момент с верхней ступени раздается голос матери. Она поворачивается к нам.

— Нравятся мне твои девочки, сынок. Живые такие, болтливые. Хорошие. Люблю разговорчивых людей, в них хитрости нет. Спальня наша где?! — кричит она сверху.

— Оксана проводит, прямо и направо! — громко объявляет Лев.

Дамы исчезают из виду. Мы со Львом снова поворачиваемся друг к другу.

— Ну так что? Во двор? — интересуюсь.

И он снова наклоняется, опять-таки приближаясь к самому моему носу, как будто на приличном расстоянии я не могу его понять или услышать. И сердце пускается вскачь, и кровь лавой бежит по венам, но я не двигаюсь. Близёхонько мы, в двух миллиметрах.

— Нет, Евангелина, раз маме нравится, пока подождём.

Лёвушка рад. В гроб ложиться рано.

— А нарядил ты меня так зачем? Какая необходимость? Мама не видит, а Оксане, кажется, всё равно, что на мне напялено.

Лев делает театральную паузу, давая мне возможность осмыслить услышанное:

— Нравится, когда ты бесишься.

И уходит. Куда-то влево. Искать на кухне дочь. А я хочу возмутиться, да только некому.

* * *

— А как вы познакомились? — спрашивает Оксана.

Мы сидим за гигантским обеденным столом в гостиной. Нам уже подали суп и второе. Эта шапокляк как будто чувствует, что здесь что-то не так, и пытается подловить нас. А может, физиономия у меня такая, что сразу понятно, — эта самозванка врёт. Интересно, Лжедмитрии тоже палились на пустяках?

Лев с ужасом смотрит в мою сторону, а я, воткнув вилку в мясо, опускаю голову. Не нравится то, как я поддерживаю легенду, значит, буду молчать. Очень надо мне стараться ради него. Пусть сам выкручивается. А то «убью», «разорву». Обидно, между прочим. У меня тоже гордость есть, в конце концов.

— Мы познакомились в бассейне. Ира участвовала в соревнованиях, а мы с другом пришли поболеть за младшего брата одного известного в нашей стране бизнесмена. Она за университет плыла, — он опускает голову, потом поднимает и загадочно смотрит вдаль, в глазах появляется нежность, воспоминания тревожат его душу, это очень заметно.

Он всё ещё неравнодушен к ней. Сердце этого мужчины занято, несмотря на напускную лёгкость и весёлость, он очень тяжело переживает тот факт, что их с дочерью бросили. В общем-то, я так и думала. Ни один успешный мужчина не смог бы принять подобное, в их природе добиваться цели, а не упускать добычу из лап.

— Ира вообще любила, ну в смысле любит, — поправляет он себя, на меня не смотрит, хотя для поддержания легенды надо бы, — обожала, когда училась, всю без разбору общественную деятельность. Поэтому и на лыжах бегала и в олимпиадах участвовала. Её баттерфляй был лучшим в тот день. Спортивная, техничная и быстрая как стрела.

Это, видимо, реальная история его знакомства с женой. И всё бы ничего, но… Я наклоняюсь к его уху.

— Я не умею плавать.

— Как?

— Вообще никак, как бревно.

Лев широко улыбается, стараясь не показывать своего смятения.

— Да, мама отлично плавает, — с грустью отмечает малышка. — А я люблю нырять. Мама научила.

Мне вдруг становится не по себе и больно за неё. Я поднимаю руку и кладу ладошку на её маленькие, хрупкие пальчики. Глажу, легонько сжимая. Ей этот цирк совсем не на пользу. Она скучает по настоящей маме. Я представляю, как ей больно, когда в школе задают учить стихи про маму, когда за всеми детьми приходят, обнимают и целуют, интересуясь, как прошёл их день. А она по сути совсем одна. Папа никогда не заменит маму. Он часто на работе. Отпустив её руку, я прижимаю малышку к себе. Она сидит рядом со мной по правую руку, а Лев — по левую. Приобняв дочку Льва, я целую её в макушку, ну и пусть сегодня утром она расписала чёрным маркером голландские обои в кабинете на втором этаже, никогда нельзя убивать в ребёнке желание творить.

— В доме есть бассейн? — интересуется Оксана.

— Целый спа-комплекс, — улыбается мой муженёк, очевидно, не почуяв опасности.

— Прекрасно, я бы с удовольствием глянула на баттерфляй Ирины.

Мы со Львом поворачиваемся друг к другу, переглядываясь. По крайней мере, это не мой косяк. И, пока Оксана разрезает мясо для бабушки, ухаживает за ней и интересуется, не слишком ли жёсткие ей попались куски, я наклоняюсь к львиному уху. Так же, как и он, подбираюсь ближе некуда.

— Ещё бы сказал, что мы в космосе познакомились. И пришлось бы в срочном порядке шить для меня скафандр. Вот чем думал, Лев Валерьянович?

После чего Лев шепчет мне в ухо:

— Я думал, что в твоём возрасте вообще не существует людей, не умеющих…

— Эй, влюбленные, хватит шептаться, — смотрит мимо нас бабушка Насти, но при этом смеётся. — А ты, Оксана, прекрати эти свои намёки на очные ставки. Если Ирина не хочет, она не обязана для тебя баттерфляи демонстрировать вперемешку с кролями. Не обращайте внимания, Оксана долгое время в комиссии на выпускных экзаменах работала. Так она всех подозревает в обмане, шпаргалки, как ищейка косточку, за километр чует. Но ты уже не в школе, Окси.

— Ох, что ты натворила, — вырывается само собой, когда я замечаю, что, пока все слушали львиную маму, Настенька встала со своего места, обошла стол и высыпала целую солонку в тарелку Оксане. И как только эта надзирательница не заметила!!? Так старательно поглаживала ладонь старушки, ловя каждое её слово, подлизываясь к львиной маме, что пропустила диверсию от маленького львёнка?

* * *

— Извините, Оксана, дочь просто подумала, что это моя тарелка.

Приподнимаюсь и резко меняю наши блюда местами. И пусть я своё уже начала, но лучше надкусанное мясо, чем гора соли на нём.

— В угол! — верещит шапокляк и тоже приподнимается, на меня внимания не обращает, как будто меня здесь нет. — Сейчас же в угол! Я видела, что ты сделала с туалетной бумагой на втором этаже: половину рулона скрутила и медведя обмотала, а ещё ты всё время перебиваешь и позволяешь себе перечить взрослым, глядя им в глаза. В угол, немедленно! — И тычет в сторону своей худощавой, длинной рукой с крючковатыми пальцами. Лев вздыхает, ему стыдно за дочь. А у меня всё внутри закипает. Не дам обижать Настю. Она, конечно, шкода и разбойница, но девочка глубоко несчастная, и ей нужно нормально объяснять, а не орать. К тому же эта Оксана кто такая вообще? Кто, блин, она такая, чтобы орать на нашего маленького львёнка? В гостях не вопят, а ждут, когда родители сделают замечание.

— Что случилось, Оксаночка, ты чего верещишь? — интересуется бабушка, хватая свою фаворитку за руку.

Та ей в двух словах описывает ситуацию. Причём называет Настю невоспитанным исчадием ада.

— Оксана, — начинает Лев деликатничать, — нам очень неудобно…

Пфу, блин. Его дочку такими словами, а он пытается заняться мирным урегулированием. Не могу! Просто не могу этого выдержать!

— Спасибо за компанию. — С грохотом отодвигаю стул, бабуля вздрагивает, а я беру Настеньку за руку. — Но нам пора делать уроки. Всем ещё раз приятного аппетита. Милая, человек сам может посолить себе еду, если ему захочется. Так делать нельзя, пойдём.

Настя послушно вкладывает ладонь в мою руку, и под пристальными взглядами Оксаны и Льва мы поднимаемся наверх. Повисает неприятная тягостная пауза.

— Не делай так больше. — Закрываю я дверь в детскую на втором этаже.

— Она мне не нравится, дура какая-то! — Забирается на диван с ногами Настя и сжимает руки, скрещивая их на груди, затем недовольно рычит.

— Перестань. Есть такое понятие как правила приличия. И взрослые люди лучше знают, как надо себя вести. Взрослых нужно уважать. Твоему папе теперь стыдно за тебя перед бабушкой и этой Оксаной. Не надо так делать. За столом дети должны вести себя прилично. Одно дело — баловство, и совсем другое — злостное хулиганство. — Присаживаюсь я на край кровати, испытывая дикий стресс.

Мне не по себе от всего этого. Я вообще не знаю, что делать и как себя вести. В кафе всё просто: подал салат, протёр стол. А тут пляши перед какой-то старой девой, ещё и учись плавать баттерфляем в кратчайшие сроки.

Но в следующую минуту дверь в детскую распахивается, с грохотом впечатываясь в стену. Непроизвольно подскакиваю на ноги, и сердце моё уходит в пятки, потому что на пороге стоит огромный, злой, взъерошенный Лев. Ну Лев Ильин в смысле. Я замираю возле кровати. А он делает шаг и близко-близко нависает надо мной. В миллиметре от лица… И орёт прямо в губы, сбивая с ног своим негодованием. А куда делась улыбка до ушей?

— Что вы себе позволяете?! Куда повели мою дочь и какого чёрта приняли решение без меня? Надо было просто поставить её в угол, как просила Оксана.

— Просила?! Просила? — Вспыхивает внутри меня гнев. — Она визжала как припадочная!

И дальше мы замираем, разглядывая лица друг друга. Интересно, он со всеми ругается, глядя в лицо на максимальном приближении? А может, у него со зрением проблемы? Или это для меня спецопции: близорукость плюс усиление децибел? У меня от его криков давление поднимается, но самое интересное: когда он вот такой, по-звериному мужественный, большой, широкоплечий, злой и по-прежнему привлекательный, он дико бесит меня и волнует… Чисто по-женски. И губы эти чуть суховатые, и глаза раскосые, и крупный нос. Убила бы и… Поцеловала?! С ума сойти! Придурок же. Козёл и так далее. Хочется прокусить его нижнюю губу, а потом поцеловать, испив до дна, как сладкий фруктовый сироп в стакане.

Ненормальное что-то, безумное, абсолютно сумасшедшее. Столько эмоций, и горячие волны по всему телу.

Делаю шаг назад. Я ему не соседка Илона. И с ума по нему сходить не собираюсь. Это просто вся ситуация располагает, мы же мужа и жену изображаем.

Лев смотрит на меня исподлобья. А потом из коридора доносятся какие-то звуки. Приложив палец к губам и обогнув Льва, подхожу к двери и прислушиваюсь. Он подходит ко мне сзади и, приблизившись широкой грудью к спине непростительно близко, зависает сверху, в дверном проёме, и тоже слушает. От его соседства лопатки начинает покалывать.

— Дохлые мыши, мёртвые мыши с опоясывающим лишаем, — шепчу одними губами.

Не хочу на него реагировать. Отвратительный, мерзкий козликообразный тип. Мы как бременские музыканты зависаем друг над другом и подслушиваем.

В коридоре слышны голоса Оксаны и бабули.

— Мне кажется, они вообще не женаты. Странная какая-то парочка. Как будто чужие друг другу, — намекает Оксана, провожая бабушку в спальню.

— Ты, как всегда, подозрительна ко всем. Конечно же, они женаты.

Бабуля и её фаворитка приближаются. Дверь распахнута, через мгновение нас станет видно в проёме. Лев выпрямляется. Отходит. Разворачивает меня за плечи и, дернув на себя, прижимается ртом к моему рту. С силой целует.

— Кхе-кхе, — откашливается Оксана, — хоть бы дверь прикрыли.

— Что там такое?

— Целуются.

— Ну вот, я же говорила, — отвечает бабуля. — Всё у них замечательно.

Скрип размеренных шагов удаляется.