Глава 7

Лев Ильин меняется в лице. Он как будто тухнет. И перестаёт быть тем раздражающим льстецом-оптимистом, который, оказывается, мне так сильно нравился.

Сердце сжимается в комочек. Мой странный босс спокойно обходит стол и садится на своё рабочее место.

Ира окидывает меня непонимающим взглядом и снова падает на стул для посетителей. Он смотрит на неё. Меня больше не видит. И я понимаю, что в его жизни не значу ровным счётом ничего. Просто он мужчина, а мне идёт это платье. И, как любой азартный человек, чувствуя моё сопротивление, Лев решил меня победить. Платье и пара поцелуев — не гарантия места в прайде. Место в прайде уже занято. Львицей.

На неё он смотрит иначе. Как любуются радугой или первым снегом, таким красивым, пушистым и медленным.

— Лёвушка, я работала, я трудились на благо великой миссии! — Ира красивее, чем я думала, она такая утончённая и нежная, подаётся вперёд, заглядывает ему в глаза, смотрит с придыханием. — Я тебе ни с кем не изменяла, мне просто нужно было вот это. Самореализация, понимаешь. Я расскажу тебе, сколького добилась, какие цели поставила, мы с моей командой достигли успеха. Но я скучаю по тебе, — опускает глаза, — и по Насте.

Лев начинает перебирать бумаги, явно нервничая.

А я не могу вздохнуть от страха. Я вдруг чётко осознаю, что сейчас меня выставят за дверь. И не с кем будет ссориться и пререкаться. И изображать мать больше нет нужды. Конец истории. И доказывать свою правоту тоже будет некому. Я смогу носить любые платья и туфли, только кому они будут нужны? Найду работу официанткой и забуду это запавшее в душу приключение? Как же резко на меня нападает осознание важности этого момента.

— Ева, выйди, пожалуйста. Нам с Ириной нужно поговорить. Действуй согласно договору.

Он смотрит на меня равнодушно. И совсем недолго. Полминуты, не больше. И отчего-то это неприятно. И даже обидно.

А я не знаю, как вести себя дальше. Технически он мой босс, и у меня есть задание. И он всё ещё козёл. И сейчас он прав. Я должна присесть в реверансе и, как любой обслуживающий персонал, исчезнуть из поля зрения. Я не злюсь на него, нет. Воздушные замки зачастую рушатся, и никто в этом не виноват. Всё мы люди, все мы человеки. Мне нужна была работа, он заплатил мне вперёд. Много, очень много заплатил. Это дело того не стоило, но он не жадничал. А теперь надобность во мне отпала. Я как будто за бортом. Но при этом всё честно, правда, Ева?

Кивнув, я разворачиваюсь на пятках. Сегодня меня уволят. Потому что, как бы он на неё ни злился, сколько бы ни считал её дрянной кукушкой, она Настина мать. Настоящая, не случайная. Она носила её в животе девять месяцев, она рожала её в муках, у них одна кровь. И любая мама лучше десятка мачех. И тем более официанток. А я вообще не умею с детьми.

Я не ела с утра, кофе так и не выпила. Но уже ничего не хочу. Сжав руки в кулаки и воткнув ногти в кожу, я медленно иду на кухню. Когда я успела привязаться к ней? К этой милой болтушке, к этой хулиганке, которая вчера предлагала сделать модельную стрижку хомяку. Которая улыбалась и пищала от пены в глазах. Она маленькая, но такая хорошенькая и забавная.

— Привет! — Подбегает ко мне Настёна и тут же запрыгивает на руки.

Я непроизвольно обнимаю её крепко-крепко. Как будто мы знакомы триста лет. Говорят, что некоторые виды любви рождаются внезапно и уже никогда не умирают. Надо же, никогда не думала, что так быстро привяжусь к чужому ребёнку.

— Как спалось?

— Мне снились гномы, а ещё я хочу поехать на автодром, ну на аттракцион, на котором можно ездить на двухместных и трёхместных машинках, сталкиваясь с другими. Я хочу чтобы ты была за рулём, а папа со мной сзади, он будет вздыхать и ругаться, потому что он терпеть не может женщин за рулём, и это будет очень весело. Ха-ха, я буду хохотать!

Я присаживаюсь на корточки и заглядываю ей в глаза.

— Ты покушала?

— Ага, эта вредная тётка заставила меня есть кашу. А бабушка сказала, что я могу насыпать туда изюма. А я чуть подсыпала цветных конфет, — хохочет Настя.

— Бабушка хорошая.

— Да, не то что эта Оксана, — закатывает глаза Настя.

— Пойдём, покачаемся на качелях. Надевай куртку.

Девчушка берет меня за руку, мы проходим мимо гостиной, где Оксана и бабушка слушают музыку.

— Доброе утро, — здороваюсь я с ними.

Они кивают одновременно.

Меня колотит. Какая-то горечь. Я хочу увести Настю из дома и ещё немного поиграть с ней. Я боюсь за сердце девочки. А если эта горе-мамаша снова почувствует тягу к великим свершениям? Вот сейчас свалится как снег на голову, и ребёнок растает, а потом она снова испарится. И что тогда будет с Настей? Она ведь не игрушка, она живой человек. Ей будет больно. Она и так трудновоспитуемая, потому что нежная детская психика уже пострадала от маминых выкрутасов.

Мы с ней чем-то похожи, обе несчастные и по сути одинокие. Наверное, поэтому сошлись так быстро.

Я переодеваюсь и переобуваюсь, беру куртку, и мы с маленьким львёнком идём во двор, носимся между деревьев, играя в прятки. Это весело и неплохо отвлекает. Настя хохочет, когда мне удаётся поймать её. Я хватаю её и кручу. Мы забавно обзываемся и толкаем друг друга, её глаза горят восторгом, и это самое главное. Пытаюсь не думать о бомбе замедленного действия, что сейчас находится в кабинете Льва.

Нам весело, нам радостно, нам смешно. Настя визжит, когда я качаю её на качелях, подбрасывая чуть ли не до неба.

А потом она перестаёт улыбаться, глядя в сторону дома, мрачнеет так же сильно, как полчаса назад потух её папа. Она сейчас выглядит вовсе не той бравой хулиганкой, какой я её знаю, а скорее совсем малышкой, съежившейся до размера горошины.

— Мама? — аккуратно сползает Настя с качелей.

Моё сердце замирает. Оно останавливается. В Настиных глазах крутятся слёзы. Это вроде бы и правильно и неправильно одновременно, я-то ей никто. А она мама.

* * *

Холодный ветер дует в лицо. Пока веселились с Настей, было хорошо, а тут на улице как будто резко холодает, и сразу же становится зябко и противно. И вообще, чувство паршивое, до глубины души неприятное. Словно до этого я играла в какую-то веселую увлекательную игру, и вот она закончилась. Смотрю на маму с дочкой на крыльце, и надо бы радоваться их воссоединению, да только такое ощущение, будто вокруг и внутри меня образовалась пустота.

Не моё это дело. Не. Моё. Она кукушка. Простили, впустив обратно? Меня это не касается. Надо собраться и сосредоточиться. Я слишком близко приняла к сердцу всё то, что произошло со мной в последние дни.

Обзывала ведь его, ситуацию контролировала и за всей этой суетой не заметила, что прониклась. А это недопустимо! Он мой начальник, и я на него просто работаю. В кафе я в жизни не взялась бы со Степанычем целоваться, а тут понесло… Мне даже в голову такое никогда не приходило.

Лев Ильин всего лишь работодатель! Несмотря на то что мне очень сильно нравится его дочь, они оба мне никто. Я тружусь по контракту. И то, что мой босс вдруг решил сделать наши отношения ближе, чем того требуют условия соглашения, — это ничего не значит. У него сотня таких же, как я, девок. И пора прийти в себя. Выкинуть из головы раскосые глаза, широкие плечи и шикарные волосы.

— Просто работа, такая же, как любая другая. Я хожу на службу случайной матери. Я должна быть строгой, собранной и не допускать ничего лишнего, снова переодеться и выполнять свои обязанности, — нашептываю самой себе, уговаривая и дыша ртом.

И как-то незаметно ухожу вглубь сада Ильиных, спиной вперед топаю по окаменевшей земле участка Ильина. Это просто нервы и стресс. Спотыкаюсь и не соображаю куда иду. Что же меня так сильно пробило-то?

— Что значит — обидно? — продолжаю сама с собой. — Что такое неприятная работа и что такое весёлая работа? Работа есть работа.

Успокаиваю себя. Вот только дышать так тяжело, что в глазах аж мошки жужжат. Он ведь даже не спросил, есть ли у меня парень, просто стал соблазнять, и всё. Потому что плевать ему на мои чувства, как и на любые другие. Вот на Ирины нет. Не Иру он выставил за дверь. А я расклеилась, как старая тряпка. Потому что с такими опытными льстецами я дела никогда не имела, хоть и считала себя умной, а по факту — повелась. Не должна была, знала же, что мужчинам доверять нельзя. Но поверила, как пятнадцатилетняя, аж потряхивает от несправедливости.

Я смотрю на крыльцо. Родная мать присаживается на корточки и берёт Настины ладошки в свои руки, совсем как я несколько минут назад.

Меня раздражает, что эта курица заявилась как снег на голову и решила с сегодняшнего дня снова быть мамой. Ну и женой, соответственно. А как же я? А меня теперь уволят?

Отворачиваюсь, бреду сквозь палки розовых кустов и не понимаю, куда иду. Но всё равно оглядываюсь. Настя и её вышедший из дома отец разговаривают с Ириной Ильиной. Он забыл про меня. Он в принципе не помнит о моём существовании. Не ищет. Не зовёт. А мне что делать? Идти к Оксане и сесть рядом с ней? Продолжать врать его матери?

Опять я никому не нужна. Знаю, что это психологическое. И все проблемы из детства, но не могу унять обиду.

Так было всегда. Даже родной брат, который сделал всё для своей семьи, обеспечил их безопасностью и деньгами, успокоился и не стал искать меня. Уехала!? Отдыхает!? Живёт за счет какого-то мнимого мужчины? По фиг. Дед тоже не удосужился поговорить по-нормальному. Ну нет Евы, и нет. Я позвонила, в сердцах сообщила по телефону, что устроилась на каких-то там островах, проживаю на курорте… И эти двое успокоились. А как я могла, за чей счёт? И с какого номера вообще звонила? Им наплевать. Всем на меня наплевать.

И это неизменно, всю мою сознательную жизнь. Только папа любил меня, мать волновали банкеты, её собственная художественная мазня, якобы великие произведения искусства, положение в обществе и статус жены моего отца. Она вроде бы хорошо ко мне относилась, но как будто не любила и всё больше не замечала. А папа хотя бы разговаривал.

Они решили, что лучше для меня, если я буду ближе к народу: учиться в обычном университете, — а Диме достался Лондон. Брат и дед лишили меня отца, положения, денег и единственного человека, которому я была нужна, а мать окончательно чокнулась и проходит лечение в специализированной клинике. Не верю, что мой папа — маньяк, не верю! Все эти девки куплены моим братом! И как только я встану на ноги, накоплю на адвоката, сама начну помогать отцу, возьму для этого кредит, если иначе не получится.

Лев и Настя на крыльце. И им я тоже не нужна. Где Ева? Всем плевать на Еву! Никого Евангелина не интересует. Ни единого взгляда в мою сторону. Ни от отца, ни от дочери. У них есть настоящая мама. Они смогли докопаться до меня, затронуть что-то внутри, какие-то редкие струны, которые я так тщательно скрывала, работая официанткой, и тоже бросили.

Делаю ещё несколько шагов, иду спиной, не вижу куда, цепляюсь за ветки, а потом вдруг не чувствую под ногами землю… Что-то хрустит, ломается, трескается, и наступает темнота.

* * *

— Ева, ты в порядке? — слышу знакомый детский голосок и аж захлебываюсь от счастья.

Поднимаю голову и, откидывая с лица землю, всматриваюсь в просвет наверху.

Проморгавшись, понимаю: меня не завалило, просто слегка засыпало. Видимо, у Ильиных ремонт. Под ногами две трубы, они холодные. И хорошая новость заключается в том, что я не в выгребной яме, там люди умирают за три минуты. Утонуть в чужих испражнениях — это было бы совсем феерично.

Но, боже мой, как я радуюсь, завидев маленькое, красивое личико сердечком, улыбаюсь, испытывая странный прилив счастья. Настенька заметила, что меня нет, и пришла ко мне. А может, слышала грохот или видела падение. Но, даже если так, мне приятно, что ей не все равно. Наша странная дружба меня умиляет.

— Да, дорогая, я в порядке, только мягкое место о какую-то трубу отбила, я сейчас. — Пытаюсь встать, но меня засыпает по новой, ещё и ноги застряли между железками, куртку порвала и платье короткое не к месту. Колготки в решето.

Знала бы, что провалюсь в яму, надела бы брюки. Но выбраться не получается.

Зацепиться не за что. Волнуюсь, что завалит сильнее. Девочка плачет. Хочу, чтобы она успокоилась и не рвала душу из-за меня лишний раз, но как же хорошо, что малышка заботится обо мне, не забыла, переживает.

Глупая, глупая Ева. Ещё сильнее к ней привязываешься.

— Эй, ты чего нюни развела, маленькая? Сейчас суперЕва поднатужится и тушку свою из ямы вытащит. Ты, главное, от края отползи, а то тоже провалишься. А что там за крики?

Слышу хриплый, нечеловеческий ор, больше напоминающий грохот старого паровоза по ржавым рельсам.

Настенька кулаком вытирает слёзы.

— Это папа орёт на дядю Фёдора, он у нас по хозяйству. Говорит, что оторвёт ему какие-то шары и сделает из них бусы. Я не сильно понимаю, о чём он, но за дядю Фёдора реально страшно. Он хороший, всегда угощает меня конфетами. А папа ему что-то рвать собирается.

Я шмыгаю носом и смеюсь.

— Не переживай, папа шутит.

Настино личико исчезает, и свет загораживает крупная фигура.

— Ну, случайная жена, ну ты даёшь! — ругается. — Как тебя угораздило?! Ты же убиться могла!

Ни секунды не думая, Лев прыгает ко мне в яму.

Земля осыпается ещё сильнее.

— В который раз убеждаюсь, что вы с Анастасией одного возраста. — Ловко ступает между трубами, осматривает меня, ощупывает.

— Ничего не сломала? Нет резкой боли? Глову не ударила? — Приподнимает, вертит, лапает.

Киваю, отдергивая его руки и подтверждая, что я в порядке.

— Тебя мама с папой не учили под ноги смотреть и ходить вперёд физиономией, а не тем красивым местом, на котором ты сидишь?

У нас ЧП, а я вспыхиваю от излишнего внимания к моей пятой точке. Нет, пусть к Ирине своей чешет, я лучше в яме умру, не надо мне его помощи.

И моё мягкое место его совсем не касается. Разглядывал он его, что ли, не пойму? Опа, опа, Америка-Европа…

— А вы ямы свои закапывать не пробовали? Или огораживать красными лентами? Я, между прочим, практически травму на производстве получила, так что пеняйте на себя.

Лев останавливается и, взяв меня за плечи, заглядывает в глаза.

— Травму она получила, а зачем в кусты мои полезла?

— Я искала выход!

— Куда? В Китай? Через ядро земли?

— Ой, какой вы остроумный, Лев Валерьянович, — щурюсь, раздражаясь. К Ирине, все время к Ирине, она теперь мама у нас! — Ловушек накопали, как для крупного рогатого скота, а виновата Ева!

Он громко вздыхает, набирая воздуха, и продолжает меня крутить и стряхивать землю, в итоге трогает во всех местах сразу. Опять…

— Да сколько можно-то? Это что за первая медицинская помощь?

— Я ищу повреждения.

— Вы мне, Лев Валерьянович, лучше про расчёт расскажите. Как будет досрочная оплата производиться?

— Может, из ямы вылезем?

— Нет, здесь легче выяснить, что к чему. И так как я снова Ева, прошу оплатить мне неустойку.

— Не Ева ты, а Ира.

— Лёвушка, всё в порядке? — заглядывает к нам «послиха» доброй воли.

— Она теперь Ева, а ты по-прежнему Ира.

Я смотрю на него. Хоть в яме и темновато, но глаза видно, поэтому я очень-очень долго на него смотрю. Прям слишком долго, чересчур. Она Ева, а я Ира? А бабушка, надеюсь, не Оксана? Потому что я уже запуталась. Я хочу помочь ему и спасти, пока всё это не перетекло в натуральную шизофрению, поэтому говорю следующее:

— У Настеньки в школе должен быть детский психолог, это не бог весть что, но на первое время вам хватит. Эту проблему с подменой личностей и тягой менять женщинам имена надо как-то решать.

— Лёвушка, ну зачем же ты сам полез? Господи, я так волнуюсь.

— Я сейчас, минуточку, — довольно нежно отвечает он и точно не так резко, как мне.

Вот это да. Она, значит, их бросила, а все пререкательства мне достаются.

Мы переходим на шёпот.

— Я знаю, почему ты на ней женился: она зануда, а ты с отклонениями, небольшими такими, но всё-таки нарушениями.

Лев меня поворачивает и начинает подсаживать, выталкивая наверх.

— Нет, — зло сопротивляюсь, — так не пойдёт, я не хочу вылезать первой, так ты увидишь мои тру… моё бельё, — оборачиваюсь. — Я стесняюсь, в общем.

— Я на ней женился, — тычет пальцем наверх, — потому что, — шипит, подталкивая меня силой под то самое место, о котором я беспокоюсь, — потому что она не спорила со мной, не то что ты, мама Ева. Регулярно, постоянно, круглосуточно. У тебя просто талант.

Лев сильный и крепкий мужик, поэтому практически выбрасывает меня наверх, я тут же поправляю куртку, юбку.

— Ой, Лёвушка, ты в порядке? — Подаёт ему руку бывшая жена.

— Я нормально, всё хорошо, — спокойно отвечает и смотрит на неё как будто с паузой.

Кабздец… Мужики мало того что козлы, так ещё и идиоты. Любит он её, до сих пор любит. Я одёргиваю свой грязно-рваный наряд. Выгляжу ужасно.

Из дома на общий шухер спешат Оксана и бабуля, послушница помогает ей ковылять.

— Ирина, Ирина, мы так встревожены! Как твоя жена, сынок? — интересуется издалека мама Льва.

— Не волнуйтесь, всё уже позади. Ирина случайно упала в яму. Знакомтесь, это моя коллега Ева, — представляет свою бывшую жену.

Мы с Настей переглядываемся, девочка скрещивает руки на груди и закатывает глаза. У нас с ней сейчас мозги вскипят. Потираю ушибленную коленку. Цирк продолжается. Я, значит, теперь она, она теперь — коллега. И, видимо, Ира «добрая воля» его тоже любит, потому что согласилась на это.

* * *

— И сколько нынче стоит занять чужое место? — нежным и очень ласковым голосом интересуется бывшая Льва и улыбается Оксане, которая, очевидно, моментально начинает ей симпатизировать.

Вот те раз. Как это у неё вышло? Я врага в лице Окси за полминуты нажила, а эта со всех сторон положительная активистка ей моментом понравилась. Надо же.

Лев, Настя, бабушка и Окси общей делегацией идут к дому, а Ирина-«послиха»-Ильина решает со мной пообщаться. Поставить, как говорится, мозги на место и заодно пометить территорию.

— Я ваше место не занимала, оно было пустым, когда ваш бывший муж нанял меня на работу.

— Ева, я уверена, что вы замечательный человек, милая девушка и, конечно же, вы не хотите разрушать семью. У нас со Львом случилась любовь с первого взгляда, он очень красиво ухаживал, мы даже не ссорились. А потом мне нужно было уехать на время. Сейчас я нацелена исключительно на семью, и моя миссия приостановлена. Я осознаю, что он по доброте душевной не хочет расстраивать мать и поэтому придумал всю эту историю. Нанял вас. И в связи с этим вы должны понимать, что, как только бабушка с Оксаной покинут дом, вас здесь, конечно же, больше не должно быть. Мы заплатим вам, и я, как и мой муж, очень благодарны вам за помощь в сохранении здоровья и спокойствия нашей матери.

У меня аж шарики за ролики заходят. Притормаживаю и, скривившись, глубоко-глубоко задумываюсь. Прям чувствую, как в голове всё работает. Вот это она закрутила. Какая же она… Ласковая.

Они со Львом умеют мазать масло на булку. И немудрено, что они поженились. Только вот Лев своими изящными уловками завораживает, а «послиха» раздражает.

— Я уйду, когда мой босс решит, что моя работа закончена.

— Не поймите меня неправильно, Евангелина, но моё временное отсутствие было результатом очень важной работы. Меня звал долг. И то, что мой муж поначалу не принял мою позицию, не меняет того факта, что он по-прежнему мой муж. И дочь, конечно же, тоже моя. Я люблю Настеньку. Я родила её, и теперь мы будем жить вместе.

— Бывший муж…

— Это нелепая формальность.

— Из песни слов не выкинешь. — Поправляю куртку и юбку.

— Быть послом доброй воли ЮНИСЕФ, Евангелина, — это мечта любого здравомыслящего человека, — начинает она убаюкивающим голосом. — И для меня огромная честь оказаться в списке замечательных людей, которые поддерживали и поддерживают эту миссию на протяжении долгих лет. Вы себе даже не представляете, с каким нетерпением я ждала встречи с огромным количеством обездоленных, несчастных, забытых всеми детей и молодёжи, для того чтобы узнать их истории и выступать от их имени, помочь, поддержать, — добавляет она.

— Ваша собственная дочь облила зелёнкой свою последнюю няню, а до этого насыпала жучков-пожарников ей в ботинки, дама чуть инфаркт не получила, когда обулась.

— Все малыши хулиганят.

— Она не просто балуется, она высказывает протест против женщин, которых ваш муж пытается приставить к ней, потому что её бросила собственная мать. А ещё до смерти боится, что её покинет и отец.

Ирина осклабляется.

— Насколько я поняла из слов Льва, собственной семьи у вас нет. И в детской психологии вы разбираетесь не лучше, чем я в ядерном реакторе.

Мы останавливаемся на крыльце и, прежде чем войти в дом, долго смотрим друг на друга. Мне неприятно, что он говорил с ней обо мне.

— Возможно я не рожала Настю, но отличить несчастного ребёнка от счастливого пока ещё в состоянии.

— Ваша работа, — она широко улыбается, наклоняя голову к плечу, говорит медленно и плавно, — откликаться на моё имя и делать вид, что вы её мать. Но при этом не забывать, что вы всего лишь прислуга.

Колет прямо в сердце. Ильина права. Тут без вопросов. Слышать неприятно, но правда есть правда. Он встретил официантку и дал ей другую работу. Но у меня для этой вроде как львицы уже припасена история о её истинном месте в мире животных. Просто скажу, ради Насти, чтобы она не бросила её вновь, сделав ещё несчастнее.

— Знаете, Ирина, когда вернёмся в дом, я найду для вас фото кукушки в телефоне, к сожалению, не взяла с собой. На фотографиях видно, что это серая и ничем не примечательная птичка, однако под неброской внешностью скрывается очень хитрый и прагматичный характер. Так вот, бездушная кукушка не только подбрасывает в гнездо птенцов, губящих своих «соседей»-птенчиков, она поедает гусениц, которые ядовиты для других видов. И эта «милая» птичка не останавливается, пока не проглотит их всех.

Теперь и я улыбаюсь. Я, может, и прислуга, и место в прайде вовсе не моё, только она всё равно кукушка. Ирина опускает взгляд, расстраивается, явно принимая всё это на свой счёт. Её ребёнок несчастен, мне жаль Настю.

Но, может, я и не права. Если встать на её место, то получится, что во мне она видит угрозу. Наверное, не стоит врать самой себе. Ведь Лев действительно относится ко мне не совсем как обычному наёмному работнику, он ведь целовал меня в губы, ему этого хотелось.

Я не имею права мешать её воссоединению с ребёнком и мужем. Настя их со Львом дочь и, судя по тому, как тихо и спокойно он с ней разговаривает, мужчина действительно к ней всё ещё неравнодушен, потому что иначе выгнал бы в шею, послал бы далеко и надолго.

И в любой истории счастливый конец — это когда мама, настоящая мама, встречается с ребёнком, а папа понимает, что всю жизнь любил только её.

Так правильно, так должно быть.

* * *

Немного позже, помывшись и переодевшись, я спускаюсь вниз, где меня уже ждёт весь чудный коллектив нашего бродячего цирка. Горничная подает мне чай, странно и очень загадочно улыбаясь. Представляю, что они о нас думают. Вроде взрослые люди, а маются какой-то дурью.

— Мне вот интересно, как это вы, Ирина, умудрились в собственную яму упасть? Будто вы не знали, что она там есть? Ладно бы чужой человек, который ни разу во дворе Ильиных не был, но вы же хозяйка дома. — Расхаживает по центру зала Оксана, убрав руки за спину.

Ей бы ещё свисток и дубинку. Стараясь думать и не торопясь с ответом, я погружаю нос в чашку. Ну вот что мне этой крысе ответить? Откуда я знаю, как я умудрилась? Вот так вот, молча, как говорится. Потому что ни черта не знаю о ямах Ильина.

Пью неприлично громко, засасывая чай с булькающим звуком. Даже моих историй уже не хватает, чтобы выкрутиться. До уровня такой импровизации я ещё не доросла.

— Я полагаю, Ирочка просто пошла гулять с Настенькой и так увлеклась, что забыла о существовании этой самой ямы, — нежно щебечет «послиха», сглаживая ситуацию. Они со Львом переглядываются, и он ей удовлетворённо кивает, с благодарностью. — К тому же, — продолжает она, — как я понимаю, поломка произошла ночью и разбирались с ней мужчины, всё это не женское дело.

Вздохнув, улыбается. Как бы уводя народ от темы.

— Оксаночка, дорогая наша, забудьте уже про эту яму, слава богу, что с Ирочкой ничего не случилось. Давайте же размышлять позитивно, лучше расскажите немного о себе. Лев заикнулся, что вы пишете стихи? — восторженно. — Я полагаю, речь идёт о чём-то серьёзном.

И заглядывает ей в глаза с дичайшим, просто неописуемым интересом. Оксанке это явно льстит.

— Да, меня волнуют исключительно патриотические темы.

Кидаю быстрый взгляд на Льва, который внимательно наблюдает за бывшей. В мою сторону не смотрит. Они уже и Оксану успели обсудить. Ой, какая же эта Ирина добродушная, понимающая, милая и светлая, аж тошнит… Всё она моментом подхватывает, всё у неё получается. О такой жене только мечтать.

Тем временем бывшая Льва продолжает:

— Ну конечно, я не сомневалась, Оксаночка. Вряд ли такую умную, интересную женщину, как вы, могут заинтересовать какие-то глупости и пустые, поверхностные темы. Конечно же, — с диким энтузиазмом, — конечно же, только гуманность, любовь к отечеству, неподкупность рука об руку с бескорыстностью. Было бы очень интересно послушать.

Оксана набирает целую грудь воздуха и, кажется, от осознания собственной важности даже становится немного выше ростом. С абсолютно прямой спиной и слегка вздёрнутым подбородком она присаживается на диван рядом с мамой Льва. Бывшая располагается в кресле напротив. Лжеева улыбается, с трепетом ожидая выступления.

Окси сосредотачивается, подготавливаясь, а потом выдаёт неожиданно громким речитативом: — О родине, полях и шелесте деревьев, любви к земле и топоте сапог!

Бывшая жена с восторгом слушает, открыв рот, а я мечтаю найти повод подняться наверх, к Насте. Лучше я буду раскрашивать кукол фломастерами, чем и дальше купаться в этом призрачном царстве лицемерия. Лжеева хлопает в ладоши. Оксана от души благодарит её, а я по-прежнему пью чай.

— Жалко, что ты уже женат, Лев. Евангелина гораздо интереснее, чем твоя жена Ирина. Да и красивее, чего уж там, — от чистого сердца выдает Оксана, раскрасневшись от комплиментов.

«Послиха» это заявление встречает с дичайшим энтузиазмом.

— Окси, не говори глупостей, — одёргивает свою помощницу бабушка. — Простите её, Ирина, иногда она сама не своя.

Я всё понимаю: Оксане нравится, что её похвалили — но чай в глотке всё равно застревает. Чувствую себя полной дурой. Лев это никак не комментирует. Не протестует и «жену», то бишь меня, не защищает. И как ни в чем не бывало предлагает матери и Оксане прогуляться по саду, а вечером всем вместе поехать в какое-нибудь интересное место. Например, в ресторан на набережной.

Обидно. В стотысячный раз неприятно.

— Сынок, мне кажется, что Ирину всё же должен осмотреть врач.

— Благодарю вас, я в порядке. Пойду посмотрю, как там дочь, — нахожу я повод смыться наверх.

Взглядом, каким одаривает меня при этом настоящая мамаша девочки, вполне можно сделать во мне дыру. Ни капли не сожалея, покидаю диванную компанию.

Аккуратно захожу в детскую, на полу лежит Настена, она увлеченно раскрашивает. Я ложусь рядом с ней и беру фломастеры, начинаю рисовать на соседней картинке.

— Ну как ты, милая?

— Я не знаю. — Шуршит она фломастерами, выглядит тихой и растерянной, совсем на неё не похоже. — Я рада, что мама вернулась, но я боюсь, что она снова уедет.

Внутри всё сжимается, особенно в левой половине. Я почему-то уверена, что «послица» вернёт Льва и дочь, а потом снова потянется к чему-то великому. Это натура такая, она не может сидеть на одном месте. Понятно, что сейчас её замучила совесть, но ей нужна семья, которая будет кочевать вместе с ней. Возможно, Лев оставит бизнес. Или будет вести его удалённо. Всё зависит от того, насколько сильно он любит эту женщину. Мне не по себе от всего этого. А ещё… Он так на неё смотрит, он так с ней разговаривает. Мне такое и не снилось.

— Твоя мама вроде бы настроена решительно.

— Папа любит её. Я слышала, как он сказал это дяде Валере. У него жена замечательная, Маша, и дочка классная, Каролинка. Мы с ними дружим. Папа хоть и злится, но всегда ей всё прощает, — продолжает чирикать Настя. — А я не знаю, я, наверное, плохая дочка, я не знаю, что мне делать, Ева.

Не могу вздохнуть… Не могу, и всё тут. А Настя, бросив фломастеры, кидается ко мне в объятия, обхватывает ручками и жмётся крепко-крепко.

— Я боюсь, Ева, — шепчет.

Зажмурившись, прижимаю её к себе. Я здесь лишняя. Это просто работа, но как же жалко ребёнка. Он любит бывшую. Значит, я была права. Но как можно принимать её снова и снова? Должна же быть хоть какая-то мужская гордость?