Глава 10

Настёна обещает мне больше никогда не кидать хлеб в аквариум. Я прошу прощения у официантов и администрации. К нам подключается Лев, он тоже извиняется за дочь. Во время разговора кладет мне руку на талию, демонстрируя, что мы супруги. Тепло его близости совершенно выбивает из колеи, по коже сразу же бегут мурашки. Мне неудобно, я силой заставляю себя стоять ровно. Очень хочется дёрнуться. Лев каким-то невероятным способом заставляет меня переживать целый фейерверк эмоций: тут и злость, и досада, и ревность, и влечение. Умом я понимаю, что он уже столько наломал дров, что лесовозом не вывезти, но все остальные части тела, включая грудную клетку, работают обособленно.

Я чувствую на себе его взгляд, но изо всех сил стараюсь не смотреть ему в глаза. Приказываю себе не обращать внимания на всю честную компанию и просто досидеть этот вечер до конца. К столу мы возвращаемся втроём. Лев пытается за мной ухаживать, отодвигает стул, а я случайно смотрю на Ирину, и внутри всё аж холодеет. Она готова меня прибить, вот честно, если бы у неё был молот или просто что-то тяжелое, она точно замахнулась бы. Спокойно отвожу взгляд.

«Не беспокойся, милая, я в ваши игры больше не играю. Вот он, сидит напротив, весь твой, бери и пользуйся. Я здесь ровно до того момента, как за Оксаной с мамой закроется дверь.»

Вообще, если откинуть мою истерику и неуместную чувственность, то Ильин хороший человек. Даже несмотря на все его попытки выглядеть легкомысленным и летящим по жизни. Я чувствую, что на самом деле он гораздо глубже, чем кажется. Ему очень дорога дочь, он переживает за последние годы матери, не желая омрачать их вот такой вот невесткой.

Да, способ, который он выбрал, немного неординарный, но равнодушным его точно не назовешь. А ещё он прыгнул за мной в яму…

И, судя по истеричному поведению бывшей, она действительно поцеловала его сама. А я умудрилась ворваться на этот праздник нежности в самый неподходящий момент. Не зная, что было до этого, и не видя, что случилось потом, я сделала скоропалительные выводы. Заметив их слепленными, тут же отвернулась и, спотыкаясь, побежала обратно. Они у меня перед глазами даже немного размазались, так сильно я впечатлилась, расстроившись. Теперь же я замечаю, что его взгляды на ней практически не задерживаются.

Да уж, Ева, у страха глаза велики. Увидела то, что хотела, сама обиделась и уехала на такси. Подумала, что он обязательно должен быть неравнодушен к бывшей и узрела именно это. Голова просто кругом. Если бы я ещё могла всё это воспринимать нормально, а не через призму своего влечения к нему. Думаю, изначально её появление было для него шоком, и он слегка растерялся, взыграло старое…

Хотя кто их знает, этих мужиков, может, я опять всё придумываю. И на самом деле всё совсем не так.

К счастью, весь последующий ужин Ирина со мной почти не общается, и я считаю минуты, когда мы сможем наконец-то разойтись по комнатам. Уверена, Ирина не захочет уходить, найдёт повод пролезть в дом и занять одну из гостевых спален.

И мы уже собираемся домой, когда к нашему столику подходит парень с гитарой. К нему присоединяется девушка. В зале приглушают свет. Они дуэтом поют романс, судя по всему, на итальянском. Наверное, это обычная вечерняя программа в этом заведении. Но мне почему-то неловко. А вот Насте очень даже нравится, она подпрыгивает, хлопая в ладоши. Мне неуютно, потому что они подкатывают к нам со Львом, резонно посчитав нас с ним парой.

— Печенье со счастливыми предсказаниями, — шепчет в микрофон девушка в очень длинном, струящемся до пола красном платье. — Купите для своей возлюбленной розы и благоприятное будущее.

Лев, естественно, покупает, а Ирина смотрит на меня волком. Специально для незрячей бабушки Оксана поясняет всё, что происходит.

— Какая прелесть, откройте же скорее. Обожаю такие вещи, — восторгается последняя.

Мы с Ильиным должны быть не просто парой, по идее мы должны быть счастливой парой. Иначе в этом отпадает всякий смысл. Переглядываемся. Щёки горят. Всё равно я воспринимаю его как-то по-особенному. Раскосые глаза смотрят на меня с интересом. Он меня чем-то берет, чего я и сама не понимаю. Поэтому я, глядя ему в глаза, медленно разламываю печенье, затем достаю листочек с предсказанием и читаю вслух:

— И в этот вечер тебя ждёт поцелуй твоей второй половины.

Только этого мне не хватало. В горле образуется противный комок. Злюсь на него, решила забыть даже имя, но слишком хорошо помню, каково это — целоваться с ним. Ну и как мне придумать причину, почему я не радуюсь такой офигенной новости? Я же злопамятный кремень. Такие, как я, не целуются с врагами.

— Глупости всё это. — Улыбнувшись, сминаю бумажку и сую её под тарелку.

— Надо — значит, надо, — нахально улыбается Лев.

К его чести, надо отметить, что сегодня он никому из нас так не улыбался. Это впервые. И, очевидно, только для меня. Я маню его пальцем, заставляя наклониться близко-близко.

Шепчу ему в ухо:

— Только через мой труп.

Лев медленно отклоняется, несколько помрачнев.

— А давайте прямо сейчас мы исполним это предсказание, — гогочет Оксана. — Горько, горько!

Чего это она так развеселилась? Чем она тут занималась, пока мы к аквариуму ходили?

— Оксана, вы многое себе позволяете, не забывайте, что вы всего лишь гостья в нашем доме, — осаждает Лев провокаторшу.

Ну наконец-то, а я уж думала всё рычание только мне достаётся.

— Ты не хочешь целовать свою жену, Лёвушка? — хихикает бабуля.

А вот это уже опасно. Маму он может и послушать, а открыто отбиваться не получится. Бабушка машет руками. Оксана всё равно стоит на своём.

Нет, это какой-то кошмар. Я не хочу никаких поцелуев. Мечтаю попасть домой как можно скорее, а ещё изучить расписание самолётов: провожать надо бы дорогих гостей, а то засиделись.

В зале снова меняется освещение, на сцену выходит какая-то группа. Бабушка с Оксаной отвлекаются, теряя к нам интерес. А я, глупая дура, зачем-то поворачиваюсь к нему, как и он ко мне.

— Я обожаю целовать свою жену, — иронично приподнимает бровь и демонстративно обводит взглядом моё лицо.

Начинает наклоняться, приближаясь, а я замираю, будто вкопанная. Может… Может, пнуть его ногой под столом? Воткнуть вилку в бедро или вылить что-то горячее на брюки? Не заслужил он моих поцелуев, даже понарошку. Я уже не та Ева, что была на кухне перед кофемашиной.

Его лицо приближается, приближается, приближается к моему и… Вдруг его бывшая жена вскакивает, предварительно то ли случайно, то ли специально, разлив свой стакан с соком. Она обходит стол, явно закипая от ревности. И, пользуясь громкой музыкой, вклинивается между мной и Львом.

— Не забывай, официантка, что ты всё только портишь. Ты не жена ему! Не вздумай переигрывать! — предостерегает она меня, а потом берёт салфетку с моего стула, будто бы пришла сюда за ней.

И тут поднимается Лев. Они стоят друг напротив друга. Ирина тяжело дышит.

— Она ничего не портила! Угомонись уже и сядь на своё место!

Лев выглядит решительным и очень холодным. Как тот самый айсберг в огромном океане. Говорит он с ней грубо. Даже очень грубо. Я тянусь к своему стакану и просто пью воду. Очень много холодной воды со льдом.

Дальше все замолкают и молча слушают группу. Бывшая, очень сильно обидевшись, отворачивается к сцене. Он снова что-то говорит ей. К счастью, я этого не слышу, но назад мы с Ириной едем в разных машинах.

* * *

За окном машины темно, мимо проносятся дома и деревья. В салоне звучит тихая, убаюкивающая музыка.

Когда мы только втроём, мне как-то спокойнее. И я не могу это объяснить. Хоть Настя и не моя дочь, всё это кажется как будто правильным. Словно вот так вот и должно быть. Они не бедствуют, обеспечены всем, и всё у них будет хорошо, но я чувствую потребность поддержать эту девочку.

Я снова на заднем сиденье, рядом с дочерью Льва. Он настаивал на том, чтобы села вперёд, но я отказалась, сразу же устроившись рядом с Настёной. Она хулиганила, хлопала в ладоши и смеялась, но я видела, как она смотрит на мать. Та занималась бывшим мужем и рассказами о собственных достижениях, лишь однажды спросив, нравится ли девочке ужин.

— Почему мама со мной не разговаривает? — спрашивает Настя, грустно отвернувшись к окну.

И мы со Львом переглядываемся в зеркале заднего вида. Мы оба понимаем, как ей плохо. Нам обоим жаль девочку. Мы вдвоём хотели бы ей помочь, но не можем заставить её мать стать нормальной мамой, коих миллионы, а вот нашей девочке не повезло. В груди тут же становится тесно. Сказать ей правду: маму гораздо больше волнует папа, и она так отвыкла от ребёнка, что он ей совершенно не нужен? Я не знаю. Люби она её по-настоящему, наверное, не смогла бы бросить.

— Мама взволнована не меньше тебя и пока ещё не знает, как к тебе подступиться, — отвечаю охрипшим голосом, аккуратно подбирая выражения.

Зачем я защищаю эту дуру? И снова ответ мне неизвестен. Мне не понять, почему Ирина просто не подойдёт к дочке и не уделит хотя бы каплю внимания. Повторюсь, она не смогла бы уехать, если бы дочь была для неё важна. Я не решилась, а собственная мать… сердце колет.

Мы со Львом снова обмениваемся взглядами.

— Я не знаю, что тебе сказать, дочка, — отвечает Лев.

И он не понимает, потому что настоящий отец. Искренне любит дочку всем сердцем. Сейчас мы с ним как будто в маленькой шлюпке посреди океана. В такие моменты ближе людей не бывает. Одна цель на двоих: выжить. Так и мы со Львом, пытаемся спасти сердце крохотный малышки.

— Это потому, что у меня отвратительный характер и я не нравлюсь ей! — психанув, начинает плакать ребёнок.

И я плачу вместе с ней. Ну как ей объяснить, что настоящая мать любит своего детёныша всегда. Даже когда он вырезает цветы из шторы или раскрашивает обои. Господи, мне так её жаль.

— Нет, нет, нет, милая! — Беру её за ручку, отстегивая ремень на заднем сиденье.

Подсаживаюсь вплотную. Обнимаю, насколько это позволяет кресло. Лев внимательно наблюдает за мной, сейчас его глаза совсем другие, они искренние. Он крутит руль и съезжает на обочину. Останавливает автомобиль. Тишину разрывают всхлипы малышки. Отец выходит из машины, открывает дочкину дверь. Настенька тут же забирается к нему на руки, она обнимает папу. Ильин ходит туда-сюда, носит её на руках, словно укачивая.

Она просит его не бросать её. И я снова не могу сдержать слёз. Он уговаривает, шепчет. Постепенно Настя затихает, засыпая в папиных объятиях. Мы аккуратно усаживаем её в кресло и пристёгиваем. Я помогаю ему, мы работаем слаженно и чётко, иногда наши пальцы случайно касаются друг друга.

Прикрыв дочкину дверь, Лев не спешит уезжать.

— Ну почему она такая?! — Опирается он руками о бампер, бьёт кулаком по металлу. — Ведь у самой же нормальная, любящая семья была. Да, отец увлекался историей, мировыми войнами и читал всё подряд. Но её ведь любили! Мать в ней души не чаяла. Отчего своего ребёнка она не может даже обнять? Вернулась и вешается на меня, вместо того чтобы утешить собственную дочь.

— Я не знаю. — Топчусь рядом с ним.

— Ирину возили везде, дарили подарки, выучили в хорошем университете. Мать любила её, я уверен. Она не сирота или травмированная, несчастная персона. У неё нормальная, полная семья. Откуда это взялось? Почему она так со своей дочерью?

Лев так и стоит, опершись о бампер. И я нерешительно касаюсь его плеча, поддерживая. Мне нечего ему сказать. Я понятия не имею. Мне Настенька очень нравится, даже когда выливает в итальянскую ванну зеленку или красит шведский паркет гуашью, она очень милое, весёлое создание. Её просто надо занимать, давать выпускать энергию. Её всего лишь надо любить.

Хотя у меня и нет своих детей, я не могу не испытывать к этой девочке нежности. Сейчас не имеет значения, какие у нас со Львом отношения. Ему больно за малышку, которая мне самой очень нравится, и я хочу высказать ему своё сочувствие. Это просто по-человечески.

— Ева, она ведь хотела этого ребёнка. — Мы снова смотрим друг на друга. — По крайней мере, мне так казалось. А сейчас ведёт себя с ней словно чужая.

Наши взгляды переплетаются. Сейчас Лев настоящий. Он так тяжело переживает этот момент. Мне кажется, редко кто может увидеть его таким. Не игривым, не льстивым, а вот таким: открытым и ранимым, все ещё сильным, но с блестящими от личной драмы глазами. У меня по-прежнему нет ответа на его вопросы.

— Я не знаю, как можно не любить Настю, — прикусываю нижнюю губу, сплетаясь с ним взглядами. — Я правда не знаю.

От переизбытка чувств мы делаем шаг к друг другу. И крепко обнимаемся.

* * *

Чувствую, как ему до безумия хочется прижать меня к себе, стиснуть так, чтобы я не пискнула и забилась в его объятьях как пойманная птичка… А меня тянет уснуть у него на руке, улыбаясь во сне, раскрасневшись от любовных игр. Пробивает такой неконтролируемой нежностью, что аж ноги слегка подкашиваются. Так приятно в его огромных медвежьих объятиях. Сейчас от моих щёк можно смело разводить огонь. Настя-то Настей, но меня волнует этот мужчина. Рядом с ним я горю во всех местах. Это очень плохая новость, потому что я уверена: если для меня это событие, то для него — вряд ли.

— Мне с тобой спокойно. Ева, несмотря на наши ссоры, так хорошо. От тебя веет домом, — шепчет он и гладит меня по спине. — Бывает, встретишь простую официантку, а она вот такое сотворит…

Что именно я с ним сотворила, я выяснять не в состоянии. Потому что не только щёки, всё лицо покрывается пунцовыми пятнами. В голове усиленно жужжат мошки. Лев тянет волшебную невидимую веревку, связывающую нас, и я не могу вырваться, мне хочется продлить этот момент.

Но всё это тлен. Ему от меня домом на одну случайную ночь «повеет». А я себя потом полгода собирать по частям буду. Неловко отклеившись от его крупного сильного тела, я убираю волосы за уши и, облизав губы, делаю вид, что ничего такого не произошло. А сердце тарабанит как бешеное. Ни один из моих кавалеров не делал из меня дурочку. Вот оно — настоящая страсть! То, чего все ищут и ждут. Но Ильин?! Почему именно он? Я прямо совсем ничего не соображаю. Конечно, хочется помочь им: и папе, и дочке. Но быть аспирином для больной головы Ильина — это слишком разрушительно и опасно. Он поиграется и бросит, а я в этом плане недалеко ушла от Насти. Я ранимая, романтичная, импульсивная и очень-очень люблю сочинять. Когда я чётко знала, что все мужики — козлы, было легче. Теперь я стала видеть в Ильине хорошее, и это совсем меня не радует. Я предпочитаю прятаться от боли. Вот не вижу брата и так мне легче думать, что он исчадие ада.

— У тебя руки холодные. — Подносит мои ладони к губам Ильин и целует каждый пальчик, не отводят от меня взгляда.

От этого его манёвра живот скручивает судорогой.

И когда он успел, я же вроде отошла от него? А он всё равно рядом. Оглядываюсь на Настю, ребёнок мирно спит в кресле. Мы стоим на обочине, рядом парк, вдалеке тусклый фонарь, мимо нас по дороге проносятся редкие авто. Машина с послихой и матерью Льва ехала впереди нас, и они, скорее всего, давно дома. Но его крупные горячие ладони все ещё ласкают мои пальцы. Он серьёзен. Улыбки нет. Этот момент навсегда останется у меня на подкорке. Такой брутальный, серьёзный Лев может из меня лепить что угодно, потому что мне нравится то, как он смотрит и прикасается. Мне хорошо даже от этого. Он какой-то завораживающий…

— Ты очень обидишься, если я скажу, что выбрал тебя не только потому что ты так понравилась Насте?!

— Что ты имеешь в виду?

Слегка приоткрываю губы, замерев в недоумении, заглядывая в раскосые глаза. Лучше бы он улыбался. Будучи таким серьёзным, он сшибает меня наповал. Некстати припоминается дурманящий поцелуй, и всё моё естество плывёт от предвкушения. Оно как бы шепчет: «Ну же, Ева, расслабься. Тебе понравится. Ты же сама об этом мечтаешь. Позволь ему отвлечь вас обоих».

— Я же тебя раздражала, бесила, выводила из себя, — шепчут мои губы.

— Да, но при этом ты всегда вызывала интерес. У тебя ловкий ум и красивые глаза.

— А как же Роза?

Он ничего не отвечает. А ещё, опустив руки, приближается к моему лицу. Всё ближе и ближе. И вот наши носы почти касаются друг друга. Здесь романтично. Здесь хорошо. Здесь моя погибель.

Ну зачем мне это? Ну куда я лечу? Мне же конец. Эта пропасть засосёт и ничего от меня не останется. Вот дура. С Розой этой спалилась. Ещё бы объявила, что дико ревную его к бывшей жене.

— Лев, давай поедем домой. У Насти сейчас всё замлеет спать в такой позе.

Он долго смотрит на меня. А потом всё же отпускает руки. Думаю, он очень темпераментный. Наверное, ему на сегодня нужна женщина, и он выбрал ту, что и так проживает в его спальне. Чтобы отвлечься.

— Хорошо. — Отступает, звенит ключами, открывает дверь. — Сядешь ко мне, — шепчет успокаивающим голосом.

Вот минуту назад, когда мы оба переживали за Настю, он был понятным, а сейчас — тайна за семью печатями. Он смотрит искоса, стараясь покорить меня, так же, как соседку, Розу и любую другую женщину. Это защитная реакция, попытка выкинуть из головы события дня и заодно получить удовольствие.

Не верю. Я ему не верю. Врёт он всё. Не нравилась я ему с самого начала. Он просто дурит мне голову. А вот у меня что-то тлеет в груди, и от этого ещё горше.

— Нет, я сзади сяду, вдруг малышка проснётся.

Ильин, кивнув, не отпускает меня взглядом. Обходит машину, садится за руль и заводит мотор. Я пристёгиваюсь на заднем сиденье. Домой мы едем в тишине.

* * *

Мы подъезжаем к дому, выходим из автомобиля. Лев несёт малышку на руках. Аккуратно поднимается по широкой деревянной лестнице. Следует по длинному коридору, ногой открывает дверь в детскую. Укладывает Настю на кровать и тут же отходит. Стягивает галстук и дышит глубоко, будто ему душно. Затем снимает пиджак, оставаясь в молочного цвета рубашке. Она такая белоснежная и чистая, так красиво контрастирует с его цветом глаз и волос. А ещё шикарно обтягивает крупную, широкую грудную клетку, подчёркивая мощные очертания. Он смотрится большим и сильным. А я кажусь ещё мельче. На такого мужчину невозможно не залюбоваться. Но мне нельзя. Я слишком мнительна и обладаю удивительным талантом придумывать неземную любовь там, где её нет. Такая вот я дурочка. Поэтому все мужики козлы. Так проще и безопаснее. А то я уже совсем забыла про все свои проблемы и круглосуточно думаю о семье Ильина, будто моей собственной жизни никогда не было.

Я сажусь на Настину кроватку, застеленную розовым постельным бельем. Оно очень милое: по контуру скачут единороги, а к наволочке пришиты оборки.

Ильин не уходит. Он стоит за моей спиной. Оборачиваюсь, встречаясь с ним глазами. Случайный «муж» неподвижен и серьёзен, замер, засунув руки в карманы стильных серых брюк. И, когда я поворачиваюсь назад, он тут же ловит мой взгляд. От его пристального внимания становится неловко. Мы так много времени проводим вместе, как будто близки по-настоящему. Смутившись, возвращаюсь к его дочери.

Ильин не отводит взгляда. Спиной я этого не видеть не могу, но очень хорошо чувствую. У меня как будто настроен на него радар. Он делает шаг, и аромат туалетной воды становится ярче. Внутренне вспыхиваю, вздрогнув. Опять не по себе.

Лев тянется через меня и включает ночник-проектор с убаюкивающей мелодией. Комнату заполняет приятная атмосфера нежности, а на бежевом потолке тут же появляются звезды. Сердце пропитывается добротой и мягкостью. Настенька так сладко спит. Ильин наблюдает за тем, как я ухаживаю за его ребёнком: тихонечко снимаю обувь, стягиваю курточку и платьишко. Она так крепко спит, что, причмокнув губами, переворачивается на бочок, подоткнув подушку кулачком. Разулыбавшись, засматриваюсь на неё. Конечно, я бы хотела однажды родить своего ребёнка. Наверное, это неземное счастье: взять его на руки, прижимать к себе и знать, что это кусочек тебя и твоего любимого мужчины. Я решительно не понимаю Ирину… Настенька такая красавица, а во сне и вовсе чудо. Я накрываю малышку одеяльцем, глажу по голове, на секунду забывая, что её папа всё ещё здесь. Встаю и иду к двери. Проходя мимо него, поднимаю глаза.

— Думаю, её надо было умыть, но я решила, что не стоит будить, — шепчу.

— Пусть спит.

— Да, пусть спит.

Он смотрит мне в глаза и как-то незаметно мы снова сближаемся.

Зачем мы делаем это? Почему рядом с ним всегда влечёт сделать шаг навстречу? Отчего, когда наши взгляды пересекаются, я не могу отвести свой? Мне кажется, даже воздух звенит сладостным предвосхищением чего-то невероятного. Особенного… Он очень отличается от всех, кого я знаю, чем-то нравится мне, привлекает, затягивает. Наши лица в который раз в миллиметре друг от друга. Интересно, он это тоже ощущает? Мы вновь в шаге от поцелуя. И это незначительное расстояние выжимает мне сердце до капельки. Я сама не своя. Не могу себя контролировать. Руки немеют, в коленях дрожь. Красивый, какой же он привлекательный. В наших взглядах столько чувства, телесности, соблазнительности. Сладко внутри и снаружи. И тянет… Как же тянет к нему… А я ведь решила, что не буду поддаваться.

— Я пойду спать, — шепчу пересохшими губами, разрывая эту нить первой.

С игривым льстивым Львом проще, сейчас же сердечко начинает трепетать, вся млею от этих мыслей. А ещё думаю, что чем чаще я ему отказываю, тем сильнее наше взаимное влечение. Но я не специально, честно, просто считаю, что так правильнее. Особенно для меня самой. Лев держит меня взглядом, я пытаюсь отвернуться, хотя бы зажмуриться, но не могу.

— Я подойду чуть позже, — отвечает. — Мне нужно проверить электронную почту.

Серьезный, прямой, интересный и умный мужчина. Этот новый Лев растирает меня в пепел. Куда он придёт?! В нашу комнату!? Мне сложно сосредоточиться. А ведь я, кажется, разочаровалась, и вот опять по новой нахлынуло.

Ни о чем не думая, иду в душ. Там долго намыливаюсь и дрожу под струями воды. Всё время прислушиваюсь к звукам в комнате. Лучше бы мне уснуть до того, как он придёт. Я даже не спросила, где бабушка, Ирина, Оксана. Да к чёрту их.

Опять поглупела. Всё, о чём могу думать, — это куда он ляжет, какое место займёт. Будет в майке или снимет её? Это безумие какое-то. А ещё я очень сильно стесняюсь его. Тоже мне роковая соблазнительница, не могу вести себя как Роза или его расфуфыренная соседка.

Закутавшись в халат, вхожу в спальню. Выключаю большой свет, оставляю ночник и отворачиваюсь к стенке. Когда дверь скрипит, я делаю вид, что сплю. Я очень боюсь, что он придет ко мне в кровать. И там я не справлюсь с этой сладкой пульсацией. Ах, в глубине души я так сильно хочу, чтобы он лёг ко мне! Ненормальная дура. Разбитый кувшин доцела не склеить, а он меня сломает, я в этом уверена.

Постояв немного в дверях, хозяин дома уходит из нашей спальни.