ГЛАВА 24

Давид делает медленный глоток и поднимает на меня взгляд темных глаз. – Это цикорий? Растерянно киваю. Я совсем забыла, что дома абсолютно нет кофе. Мне врач запретил, а Ожерельева самый настоящий ценитель чая. Употребление любого другого напитка Анька воспринимает чуть ли не личным оскорблением. Иногда мне кажется, что покупка очередной пачки чая – ее хобби. На наших кухонных полках уже собран ассортимент ничуть не меньше, чем в хорошем бутике: зеленый, красный и даже улун* в красивой, бамбуковой, подарочной упаковке, который презентовал мне Фэн. До сих пор в голове стоит пронзительный визг подруги, пропитанный неподдельным восторгом чаемана, когда она увидела, что я пришла с обеда с китайцами не с пустыми руками, а с настоящим китайским чаем. Тогда Анька первым делом бросилась на кухню за своей огромной, уютной, глиняной чашкой. Пожимаю плечами и неспешно делаю глоток горячего напитка из небольшой белой чашечки. Садулаев качает задумчиво головой. – Как это ты решила завязать? – посмеивается Давид. – Я всегда считал, что ты была поболее моего заядлой кофеманкой. Смущено поправляю ажурную косу и прячу выбившуюся гладкую прядь за ухо. Так и было, пока уже здесь, в Анапе, у меня не начало скакать давление, что сразу же вовремя зафиксировала врач в женской консультации. Получив сполна за свою привычку или правильнее сказать – страсть, я была вынуждена перейти на цикорий. Одно страшное слово – преэклампсия* и какими последствиями все это грозит ребенку и мне самой, заставило сердце судорожно сжаться от ужаса. А когда я узнала, что, помимо всего, напиток расслабляет нервы и борется с бессонницей, а ещё выводит из организма шлаки и нормализует уровень сахара в крови, не мешкая ни секунды, перешла на это растение с голубыми лепестками цветков. – Может и не так вкусно, как кофе, зато полезно, – мягкая улыбка затрагивает уголки моих губ. – Неужели тебе нравится? Давид так по-домашнему сидит на небольшом диванчике в гостиной и медленно пьёт напиток, что невозможно не подумать о том, что было бы выйди я за него замуж ещё полгода назад. – Из твоих рук все вкусно. От этих слов по телу разливается что-то так похожее на тепло от уютного огня в камине зимним вечером, что я отчетливо понимаю: мне и не надо много этого ощущения. Я иллюзией дымка даже от фальшкамина готова согреться. Давид… Все дело в нем. Именно он излучает это обезоруживающее чувство безопасности. Его улыбка… Так и хочется завернуться в нее, словно в лучи солнца. Мне так приятно, что хочется почти замурлыкать. Словно читая мои мысли, возле ног Давида появляется Клоди. Обвив хвостом в своём излюбленном жесте ногу Садулаева, она принимается громко тарахтеть, привлекая внимание. – Хей, – говорит Давид, наклоняясь к моей любимице, – Клоди. Кошка встает на задние лапки и доверчиво трется пушистой головой о бедро Давида. Я с затаенной завистью наблюдаю за тем, как сильные мужские пальцы проходятся вдоль пушистой шерстки Клоди, и лишь сильнее сжимаю полы пиджака. Нет, никакое самое теплое пуховое одеяло, вязанные пуловеры, пуховики не заменят нежности и теплоты рук Давида. Мое настроение, словно маятник, резко качнувшись, наклоняется вперед, мгновенно переполняя дикой грустью, от которой буквально горло дерет, и я громко всхлипываю. Почти удивленно провожу ладонями по щекам, ощущая теплую влагу. Слезы бегут ручейками. Все потому, что четко понимаю: то, что я могла получить от жизни, стало лишь воспоминаниями, проклятым прахом. Ничего не вернуть. Он не мой, а я больше не его. Как только прикрываю глаза, чтобы справится со шквалом резко обрушившихся эмоций, почти тут же ощущаю лёгкое, словно пёрышко, ласковое прикосновение к волосам. Сильная рука бывшего скользит сверху вниз, медленно пропуская шелковистые пряди волос меж пальцами. Будто наслаждаясь их блеском и гладкостью, Давид не собирается останавливать этот гипнотизирующий, словно медитация, ритуал. Только Садулаев умеет так прикасаться, только он всегда с таким обожанием относился к моим темным непослушным прядям волос. Единственный мужчина, которому я позволяла таким образом к себе притрагиваться – это Давид. Может быть, это странно, но для меня такие прикосновения сродни чему-то интимному. Только ему готова была позволять расчёсывать и собирать свои волосы, будь то коса, колосок или высокий хвост. Все потому, что только его готова была впустить в свою жизнь и своё сердце. …Мирьям, ты такая красивая. Хочу видеть, как твои волосы струятся тёмной рекой, разливаясь на моих простынях», – жаркий шепот и прикосновение горячего языка к мочке уха настолько реальны, что дыхание становится непроизвольно прерывисто-поверхностным… Прикусываю нижнюю губу, вспоминая короткий, но такой яркий эпизод из прошлого. Вечер после нашего свидания в ресторане. Мы в машине Давида. Его поцелуи, дерзкие нетерпеливые ласки, такие возбуждающие, а порой вопиющие в своей наглости фразы. … – Мирьям, любимая, – Садулаев чувственно прикусывает ключицу острыми зубами, – поехали ко мне. Пользуясь моим смятением и полной дезориентацией, широкая мужская ладонь пробирается под корсаж платья, сжимая упругую трепещущую округлость. Что-то протестующе пищу, но Давид игнорирует мои несмелые протесты. Несомненно, понимает своим мужским чутьем, что отказ продиктован неопытностью и предрассудками. – Очень сладкая девочка, – порочно шепчет Садулаев в мои приоткрытые влажные губы. – Не знаю, как доживу до нашей свадьбы. Он опускает корсаж ниже, открывая вид на соблазнительную глубокую ложбинку между пышными полушариями. Чувствую ладонью, как в груди Давида, словно отбойный молоток, лупит по ребрам сердце. Почему-то меня приводит в дикий восторг, что это именно я так действую на этого красивого мужчину… Возвращаюсь в настоящее и сквозь ресницы смотрю прямо в волевое притягательное лицо. Мысленно считаю, сколько сердце пропустило ударов, пока я захлебываюсь восторгом в каштановых глазах своего первого и единственного мужчины. Это длится ровно до того момента, пока четко очерченные губы раскрываются и не разбивают в дребезги все мои надежды. Точнее, это делают слова, которые так неосторожно бросает Давид в мою сторону. То, что я слышу так отчётливо на корню подрубает и без того шаткое спокойствие. – Почему, Мирьям? – хриплый голос пропитан какой-то горечью и искренним недоумением. – Почему ты предала меня? Ведь я мог дать тебе больше, намного больше. Срабатывает врожденная защитная реакция и уголок губ непроизвольно ползёт вверх. Неужели он думает, что дело в деньгах?! Давид проводит большим пальцем по моей щеке, замирая на секунду, будто удивляясь нежной бархатистости светло-кремовой кожи. После этого убирает пальцы прочь, словно ему невыносимо прикасаться ко мне. Мощные челюсти так сильно сжаты, что даже страшно подумать, что у него творится в душе. – Я не предавала, – говорю твёрдо, несмотря на то, что эти слова поизношу почти шёпотом. – Я бы так никогда не поступила с тобой. Темные зрачки Давида резко расширяются, один в один, как бывает, когда человеку причиняют нестерпимую боль. Такую боль еще называют пыткой. Он на секунду опускает глаза, чтобы вновь встретиться уже более жёстким взглядом со мной. – Не знаю даже, что больше всего меня убивает, Мирьям, – хриплый низкий голос бьет током по оголенным нервам. Садулаев отступает на шаг, пряча руки в карманы брюк. – То, что ты продолжаешь настаивать на своем, отрицая то, что не подлежит никакому сомнению, или же сам факт предательства. Прикладываю машинально руку к груди и произношу так искренне, насколько на это способна: – Да, я сбежала, я… – на секунду беру спасительную паузу, чтобы перевести дыхание и подобрать более мягкое выражение, которое окончательно не «потопит» меня перед Давидом, – поступила плохо, – тяжело сглатываю плотный ком, все еще надеясь на то, что меня вновь не обвинят во всех смертных грехах. Ведь после того самого первого раза тема «слива» проекта больше никогда не поднималась ни им, ни мной. Давид проводит устало рукой по лицу и горько усмехается вслух. – Плохо поступила? – повторяет безэмоционально и так глухо, что вдоль позвоночника бежит холодок. От его вкрадчивого голоса, я словно покрываюсь тоненькой корочкой арктического льда, чтобы через мгновение уже гореть в черном огне агатовых полыхнувших бешеной яростью глаз. – Плохо поступила, Мирьям, – это когда припарковалась на чужом месте. Оказываюсь напротив Давида и поспешно прикладываю дрожащие пальцы к его таким по-мужски твердым горячим губам. Они будто прожигают кожу, заставляя кровь рванными толчками нестись по венам. – Но, я НЕ делала того, в чем ты меня обвиняешь, Давид! – перебиваю, потому что уже не в силах слышать эти страшные слова в свою сторону. – Обвинить и очернить человека в наше время сейчас ничего не стоит, – смотрю прямо, не отводя взгляд, даже несмотря на то, что голос отчаянно звенит. – А вот попытаться разобраться… – Я пытался! Пытался, черт возьми! – Давид так резко вспыхивает, словно подожжённая солома на ветру. Это так сильно, что я непроизвольно проникаюсь душой к этому эмоциональному всплеску. – Но эта чертова записка и видео, – проводит яростно пятернёй по своим черным волосам. – Они… – Не знаю, что наговорил тебе отец, – гордо приподнимаю подбородок. – Наверняка смешал меня с грязью, но ВСЕ это не правда. По взгляду и молчанию Давида понимаю, что иногда молчание может быть самым тяжким обвинением. Нет, это не похоже на хлесткую пощечину. Скорее, на удар кожаной плетью, вымоченной в воде или даже в моих слезах. Место от такого удара долго не заживает, а порой оказывается смертельно опасным. Так больно! До судорог в мышцах, до спазма в глотке, до беззвучного крика отчаянья! – Я хочу видеть эти доказательства, – мои ноздри трепещут, будто мне не хватает кислорода, – хоть одно! Давид смотрит из-под бровей на мою агонию, а затем, неожиданно согласившись, кивает. Запустив руку за лацкан пиджака, не сводит с меня пристального острого взгляда. На высоких скулах, покрытых небольшой темной щетиной, играют желваки. Когда он вынимает небольшой сложенный пополам клочок бумаги, перестаю дышать. Небрежно протягивает его мне. Доли секунды уходят на то, чтобы осознать, что это ничто иное, как вырванный из моего личного дневника лист. Растерянно, с каплей недоверия беру его в руки. – Откуда у тебя это? ГЛАВА 25 Мирьям Разворачиваю листок, ощущая, как пальцы не только дрожат, но и холодеют. Первые же строчки заставляют с огромным трудом проглотить вставший в горле тяжёлый ком. Столько отчаянья и злости в нескольких строчках! «Мирьям, ну как так можно писать?! Строку надо держать! Господи, дай мне сил! – возмущенный голос мамы на секунду врывается в сознание. – Просто слов нет…» Это писала я, сомнений нет. Мой почерк, лист из моего дневника. Как же красочно описаны все мои чувства к…Максиму. Так же красочно, как и ненависть к его старшему брату. …моя первая и единственная любовь на все времена – Максим Садулаев. Я лучше умру чем выйду за ненавистного Давида… И много чего еще. Боже! Давид все это читал. Как теперь жить после этого?! Лицо заливает ярко-малиновая краска стыда. Он буквально заревом пожара горит на моих щеках, опаляя нежную кожу. Становится жарко и удушливо, будто кто-то с силой, медленно, но уверенно, стягивает петлю на шее. Мне даже страшно поднять взгляд на Давида. Не могу! Прикусываю губу. Все, что написано – написано моей рукой. Только вот это было «ДО» того, как я поняла, что для меня значит Давид! Его забота, его нежность, его тепло и его любовь сделали свое дело – открыли мне глаза и сердце. Нет, я не стала считать Максима Садулаева плохим или что-то в этом роде. Вовсе нет. Просто он не мой человек. Я это поняла резко и отчетливо, словно очнулась ото странного многолетнего сна. Меня больше совершенно не восхищали синие глаза младшего сына Садулаевых. Теперь я горела лишь только в тех самых – темно-карих, полных страсти и огня, которые так меня раньше пугали и смущали до слез. Тогда-то я и поняла, как сильно люблю его глаза. Так сильно, что даже не готова смотреть в другие – зеленые, синие, серые. Без разницы! Только карие, как крепкий кофе – любимые, единственные. Какая же я дура! Он оказался совсем не таким, как я себе напридумывала. Говорят, у страха глаза велики. Истина! Как часто я слышала о том, что Старший из братьев Садулаевых циничный жёсткий предприниматель? А еще тот случай… У меня перехватывает дыхание от пронзившей острой болезненной стрелы ревности. Не хочу! Не хочу вспоминать истинную причину, из-за которой во мне проснулась эта лютая ненависть к Давиду! Спрячу ЭТО вновь так глубоко, как сделала это несколько лет назад. Почти заставляю себя вновь перевести глаза на неровные буквы, складывающиеся в пляшущие строчки. Сейчас эти строки пропитанные такими сильными, но совершенно глупыми девичьими эмоциями, кажутся настолько нелепыми, что хочется громко в голос закричать – НЕ ПРАВДА! ВСЕ ЛОЖЬ! Поднимаю взгляд на Давида. В темные глазах, в которых я так часто замечала обожание, сейчас так пусто. Все, что в них вижу – это свое отражение. Испуганная, жалкая, будто пойманная на месте преступления. Прежде чем я решаюсь обратиться к любимому, Давид поджимает чувственные губы и на его широких скулах появляются желваки: – Я всегда искал и наделся увидеть в твоих глазах ту любовь, которая есть в моих. Но каждый раз, когда я заглядывал в них, Мирьям, и все, что видел – это обожание, но только вот ко мне оно никакого отношения не имело, – Давид горько усмехается, заставляя натянуться мои нервы, словно тетива лука. – Я наделся, что ты поймешь, осознаешь, но видимо я тешил себя надеждами. Максим – единственный, кто прочно засел в твоей прелестной головке. Только вот за какие заслуги? Это для меня всегда оставалось загадкой. За синие глаза? – голос саркастичный. В нем отчетливо слышатся ноты собственника. Он проводит рукой по затылку и смотрит на меня из-под широких темных бровей. Такой красивый и сильный. Боже, и он считает, что я люблю другого! О, нет, нет… – Я влюбился в тебя с первого взгляда, Мирьям, – неожиданно шокирует своим признанием Давид. – Для меня это было потрясение, ведь в тебе было все то, что мне так ненавистно в других, но, тем не менее, в тебе я души не чаял, – кривит уголок губ. – Капризы, высокомерие… Я долго думал и не мог понять, почему вляпался с такой силой – резко и бесповоротно, пока не осознал, что дело далеко не в кукольной внешности. Да, ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел, без преувеличения, но правда в другом. Правда любви именно в том, что любишь в человеке ВСЕ. Смотрю на него, словно зачарованная. На его гордый профиль, глаза, губы. Смотрю и не верю своим ушам. – Недостатки любишь так же сильно, как и достоинства – они не разделимы. Они – одно целое, потому что это ты! Мирьям, – продолжает Давид, – я видел в тебе ту самую беззащитность, которая не может оставить равнодушным; доброту, которую ты так пыталась замаскировать за высокомерным взглядом. Твоя непосредственность и живость ума покорили меня. Его слова попадают в самое сердце. Никогда мне не было так одновременно и хорошо, и больно. Полный раздай! Комкаю в ладони записку. Сейчас или никогда! Поднимаю глаза полные слез. – Подожди, я сейчас, – хриплю, а затем, ни разу не обернувшись, выхожу из гостиной. В своей комнате на дне ящика комода нахожу тот самый злополучный дневник. Сколько я его не писала? Кажется, с того самого момента, когда погибли родители. Сжимаю в руках похожий на толстую тетрадь в кожаном переплете дневник и на секунду прикрываю глаза. Противная тошнота атакует вновь и вновь. Перенервничала так сильно, что кружится голова. Делаю глубокий вдох, который с шумом вырывается выдохом из глубины души. Я делаю все правильно. Всего мгновение уходит на то, чтобы вернуться в гостиную. Или время так быстро бежит? Точь-в-точь так и бьется мое трепыхающееся, как крылья бабочки, сердце. Давид стоит у окна спиной ко мне. Широкая спина напряжена, через рубашку видно, как перекатываются крупные трапециевидные мышцы. – Вот, – жду, когда он обернется, чтобы без сопротивления утонуть в глазах цвета крепкого кофе. Смело делаю шаг вперед, ощущая на себе внимательный взгляд. Когда я передаю дневник, на секунду наши пальцы соприкасаются. Это похоже на взрыв. Наверняка по своей силе он не уступает тому, что случилось в Хиросиме. – Прочти. Ты все поймешь. Прикусываю губу. Если бы только кто-то знал, как тяжело мне далось это решение. Безумно тяжело, будто ломаю себя. Ни один человек никогда не читал мой дневник, ни единая душа! – Что это? – Давид с легким недоумением опускает взгляд на тетрадь, перетянутую коричневой, мягкой, телячьей кожей, которая уже находится в его руках. В карих глазах тут же появляется понимание. Смело встречаю его взгляд. – Тот самый дневник, из которого вырван этот лист. Ты увидишь это место. Можешь прочесть ВСЕ. Давид без слов кивает, и меня накрывает волной облегчения. По крайней мере, он не отказал, он готов выслушать меня и попытаться разобраться. Если бы не мучительная головная боль, что тисками сжимает виски, наверняка я бы даже смогла улыбнуться. – У меня одна просьба… Давид вынимает вибрирующий телефон из кармана и я, лихорадочно облизнув пересохшую от волнения нижнюю губу, спешу договорить прежде, чем нас прервали: – Я хочу, чтобы ты мне показал то видео, о котором идет речь. Давид задумчиво подносит большой палец к губам. Его взгляд прикован к моему дневнику. Прежде, чем ответить, он сильнее сжимает корешок тетради. Так сильно, что костяшки пальцев бледнеют. Похоже, одно упоминание о пленке выводит его из себя. Но я должна, обязана видеть то, из-за чего он считает, что я бескомпромиссно виновата. – Хорошо, запись в офисном сейфе. Раз ты так этого хочешь, завтра ты ее увидишь. По щеке настырно ползет слеза, щекоча чувствительную кожу, и я с раздражением смахиваю ее прочь. – Спасибо. Давид приоткрывает губы, но затем, словно передумав, вновь плотно сжимает их. Нахожу в себе силы улыбнуться. Пусть жалко и вымучено, но все же. Киваю на сотовый. – Ответь. Должно быть, это важно. Когда Давид поворачивает телефон в руке, машинально кидаю взгляд на экран. Камилла. Дыхание перехватывает так, как будто лечу в развернувшуюся подо мной безобразно глубокую черную пропасть. Давид подносит трубку к уху и, глядя мне в глаза, отвечает: – Да? – желваки перекатываются, через секунду в глазах мелькает злость. – Сейчас буду, – и быстро сбрасывает, даже не удосужившись попрощаться с собеседницей. Нет, не с собеседницей – с невестой. Головная боль становится такой нестерпимой, что над верхней губой появляется россыпь бисеринок пота. Давид прячет небрежно руку с телефоном в карман. – Завтра ужин в доме моих родителей. Ты обязана присутствовать. Если бы он дал мне пощечину, я, должно быть, не удивилась этому так, как его грубому приказу. Именно – приказу, а не просьбе! Что-то горит такое в его взгляде, что я даже не смею перечить. Сейчас я впервые чувствую себя той самой восточной женщиной, которую так безрезультатно и с огромными усилиями пытался вылепить из меня отец. Только вот непокорная русская кровь не позволяла склонить головы, не позволяла встать на колени. Что же происходит сейчас?! Тяжело сглатываю, молчаливо соглашаясь. Совершенно не доверяю своему голосу, он подведет – я уверена. Прикрываю глаза. Даже свет от люстры, кажется, причиняет нестерпимую боль. Вздрагиваю, когда лба касается мягкий поцелуй мужских твердых губ. Легкий ветерок, тяжелые шаги, негромкий хлопок двери и я остаюсь одна. Тоска тут же впивается острыми зубами в сердце. Всхлипываю, обхватывая себя руками за плечи. Чувствую себя одиноким ребенком, который отчаянно нуждается в объятиях. Тихо и жалобно тяну дрожащим голосом: – Давид, вернись. Давид, умоляю. По дрожащему подбородку стекают слезы, пока я застывшим взглядом смотрю на закрытую дверь. А что, если побежать за ним? Даже делаю шаг вперед, но натыкаюсь взглядом на скомканный лист на полу – тот самый, проклятый, из дневника. Наклоняюсь, чтобы подобрать, а когда уже готова его выкинуть мусорное ведро, замечаю на нем какие-то цифры. Брови ползут к переносице. Разворачиваю поспешно лист. Номер телефона. – Что это? Смотрю на незнакомый набор цифр, который почти пляшет в глазах. Прижимаю ладонь ко лбу, ничего не понимая. Когда это я записала и чей это номер? Словно в тумане иду к своей сумочке. В висках с такой бешеной силой стучит пульс, что я почти не слышу своего шумного дыхания. Какой-то липкий ужас сковывает все мышцы – предчувствие чего-то очень нехорошего. Нажимаю на вызов, поднося телефон к уху. Гудок, еще гудок… пока в динамике мобильного не раздается мужской грубый голос: – Слушаю. Лазарев. Зажимаю с силой ладонью рот. Так крепко жмурюсь, что из глаз текут ручьем слезы. Прежде, чем уронить на персидский пушистый ковер сотовый, успеваю нажать сброс. Тяжело опускаюсь на колени, пряча бледное лицо в ладонях. Ничего не вижу и не слышу. Я просто в ужасе! Даже обеспокоенная Клоди, мяукающая жалобно возле моих ног, которая наверняка чувствует всю боль хозяйки, не в силах помочь мне.