ГЛАВА 31

Мирьям Как-то лучший друг отца хвастался, что отлично играет в шахматы, намекая на умение предвидеть ситуацию на несколько шагов вперед. Мало того, Мансур утверждал, что нет ему равных в этом деле, но сейчас отец Давида совершил одну из самых грубых и непоправимых стратегических ошибок. «Никогда не стоит недооценивать врага, Мирьям, даже если чувствуешь свое исключительное превосходство», – эти слова отца я запомнила, как мантру. Мою человеческую порядочность и жалость отец Давида воспринял, как слабость. Но теперь мне его не жалко! Именно Садулаев убедил меня в том, что я не достойна его старшего сына. Надавил на мою разбитую вдребезги нервную систему, после столь стремительной и неожиданной кончины родителей. А ведь я так остро нуждалась в помощи и поддержке! Вместо этого он убедил, что мой побег – лучший выход. Так будет лучше для всех… а в первую очередь – для Давида. Нет, я понимаю, что тоже виновата и не снимаю с себя ответственности, но, в отличии от Мансура, не лицемерю и не ищу козла отпущения. Я готова нести ответственность за свои поступки, но за чужую жестокость и равнодушие не намерена! Я слишком эмоциональная – так было всегда, поэтому делаю то, что вполне ожидаемо от Сотниковой Мирьям Руслановны, а именно, делаю шаг вперед, прежде чем выплеснуть все, что так долго копилось в душе: – Наследник? – колючим взглядом встречаю взор угрюмых угольных глаз Мансура Шамилевича. – Наследник будет! – резко распахиваю полы стеганого элегантного пиджака. Вещь эффектно падает к моим ногам, открывая взгляд на округлый аккуратный животик. – Только вот, Мансур Шамилевич, не факт, что вы его увидите и примите хоть какое-то участие в жизни моего сына. Гордо вскинув подбородок, наблюдаю, как смертельная бледность моментально покрывает смуглое лицо, всегда такое высокомерное, с породистыми аристократическими чертами. Ну, что, съел?! – Ребенок?! – должно быть, он бы не удивился так, если бы перед ним раскрылись врата ада. Мансур выглядит не просто ошарашенным, а глубоко потрясённым. Его рука машинально тянется к левой стороне грудной клетки. Не отдавая себе отчета в действиях, он несколько раз с силой трет ладонью через темную ткань рубашки в районе сердца. Взгляд у Садулаева расфокусирован, будто предметы перед ним расплываются, а очертания комнаты плывут. Только вот удовлетворения от происходящего совершенно не чувствую. И правда, месть хороша, пока ее не совершил. Оборачиваюсь к Давиду, чтобы заглушить чувство острого разочарования, опалившее с ног до головы, и сразу же встречаю жадный внимательный взгляд темных бархатных глаз. Они смотрят с немым восторгом на мой животик. Давид тяжело сглатывает и из широкой бурно вздымающейся груди вырывается сдавленный звук. Глухой скрип закрывшейся двери такой отдаленный, будто доносится сквозь толщу воды. От щедрой дозы адреналина в ушах шумит кровь, что бурным потоком рванула по венам. Во взгляде Давида ВСЕ! Такой быстро сменяющийся калейдоскоп эмоций, что у меня подкашиваются колени. Ощущение, что ноги они стали вишневым желе – тем самым, что так любила готовить мама на Рождество из сочных отборных ягод. – Ты это хотел услышать? – несмотря на внутреннее напряжение, выходит дерзко и с вызовом. Даже не скажешь, что у меня внутри все выворачивает наизнанку от страха и неуверенности. На лице Давида появляется улыбка. Такая странная, что мне ее сложно идентифицировать. Хищная? Собственническая?! Руки он до сих пор прячет в карманах. – Да, – отвечает спокойно, но этот взгляд… Одно мгновение и – он уже рядом. Так близко, что меня окутывает невесомая, но такая чувственная дымка кедра. Этот аромат на горячей коже Давида всегда заставлял меня терять голову и, похоже, сейчас – не исключение. – Можно? – не дожидаясь ответа, нетерпеливо, но с поразительным благоговением прикасается к моему животу. Судорожно выдыхаю, ощущая трепетное прикосновение широкой горячей ладони Давида. Несмотря на плотный шелк платья, она ощущается, словно на совершенно обнаженной коже. Он прикрывает глаза буквально на пару секунду и в это же мгновение малыш, будто что-то почувствовав, сильно бьет ножкой прямо в раскрытую ладонь Давида. Лицо любимого на секунду искажается, будто от сильной боли, и он делает то, чего я совсем не ожидаю… опускается передо мной на колени. Это так сильно! Здоровенный, как гора, жилистый мужчина на коленях. Прикусываю щеку с внутренней стороны, ощущая, как тут же рот заполняет солоноватый привкус металла. Не хочу испортить этот момент. Ни за что! Ни единым словом, ни единым звуком. Несмело запускаю пальцы в его черные, как смоль, волосы и перебираю прохладные блестящие пряди. Они такие шелковистые. Скользят меж пальцев, словно живой деготь. – Никогда не отпущу, – хрипло цедит Давид – будто в сваи гвозди забивает. Только вот то, как нежно скользят подрагивающие крупные ладони по моим бедрам вверх, а затем вниз, противоречит тону настоящего диктатора. – Моя. Давид поднимается на ноги. Такой высокий… Обхватываю себя за плечи, машинально поднимая взгляд выше и еще выше, пока не встречаюсь с карими глазами. Ощущаю себя такой бесконечно хрупкой и беззащитной под пылающим мужским взглядом. Теперь он знает все – я в его власти. И как бы я не хорохорилась – малыш тоже. Легкая улыбка растягивает мои подрагивающие губы. – Твои женщины будут не рады, – произношу негромко, с щемящей грустью, а у самой сердце трепещет, будто птичка колибри, рвется из груди… больно. Проклятая ревность! Моя улыбка – ничто иное, как сработавшая защитная реакция. В опровержении ей по нежной горящей лихорадочным румянцем щеке ползет большая прозрачная, как кристалл, слеза. Предательница! ГЛАВА 32 Мирьям Прежде, чем успеваю смахнуть щекочущую слезу, меня опережает нежное прикосновение Давида. Шершавая подушечка большого пальца медленно скользит по щеке, лаская чувствительную кожу, которую уже пощипывает от соленой влаги. Он хмурит широкие брови, словно силясь вникнуть в сказанное мною секундой ранее. – Малыш, ты серьезно? После всего, что было между нами? – настороженно заглядывает мне в лицо. В его бархатном голосе звучит ничем не прикрытое удивление и даже отголоски недоверия. – Разве человек, которому плохо, будет устраивать пир? Нет, он будет на строгой диете, Мирьям. Непроизвольно улыбаюсь от такого сравнения. А ведь и правда, Давид и раньше говорил, что я сладкая, как самый изысканный французский десерт. Заливаюсь краской под собственническим мужским, внимательным, таким прямым, без толики смущения, взглядом. Неужели и правда?! Он ни с кем не был с того самого момента, как я сбежала?! В моих глазах загорается надежда. Чутко уловив это, Давид мгновенно смягчается. – Давай, милая, загляни мне в глаза, – настойчиво просит, пока я пытаюсь утихомирить сумасшедший бег сердца. – Женщины ведь чувствуют, если мужчина, глядя в ее глаза, думает о другой. Смело встречаю взгляд карих бархатных глаз, но следующие слова заставляют меня буквально задохнуться: – Я прочел твой дневник, – Давид нервно заводит ладонь за шею и с досадой трет коротко стриженный затылок. – Мне жаль, что ты стала свидетельницей того… события, – четко очерченные губы поджаты, а меж бровей появляется глубокая складка. Все говорит о раскаянии. – В свое оправдание могу сказать лишь то, что до того момента я даже ни разу не видел тебя, Мирьям. Да и пять лет назад ты была еще совсем ребенком. Пять лет назад – Дочка, а ну-ка, покружись! – глаза мамы горят настоящей гордостью, когда она смотрит на меня, пока я кручусь у огромного зеркала в полный рост. Плиссированная юбка платья жемчужно-молочного цвета красиво вьется вокруг моих ног, когда я послушно принимаюсь кружиться вокруг своей оси. – Ты выглядишь такой взрослой! Даже не верится… В моих длинных, темных, красиво уложенных в крупные волны волосах, что спускаются почти до самых бедер, блестят вплетенные небольшие жемчужины. А еще сегодня я впервые использовала косметику. Ну, как использовала? Нанесла немного прозрачного блеска на губы и слегка тронула длинные черные ресницы тушью. Останавливаюсь и счастливо смеюсь, когда голова начинает кружиться, а щеки пылать от прилившей к ним крови. – Мне уже пятнадцать, ма! Конечно, я выгляжу взрослой, – фырчу с негодованием, слегка морща прямой нос, – бросив последний раз взгляд в зеркало, целую маму в щеку и поспешно ретируюсь из комнаты. Сегодня у нас прием. Персонал снует туда-сюда, стараясь угодить во всем щепетильным гостям и взыскательному хозяину дома. Мои глаза возбужденно горят, чувствую себя бабочкой, порхающей на этом чужом празднике жизни. Я впервые на таком большом мероприятии и среди взрослых. Отец отмечает успешную сделку со своим новым партнером, господином Мансуром Шамилевичем Садулаевым. Сплетничают, что у него больше денег, даже чем у моего отца. Хотя, наверняка, это просто блеф, ведь такое просто невозможно. Персонал болтает, что Мансур настающий Крез, а еще я слышала, что у Садулаева очень красивая жена Динара и, кажется, двое сыновей. С противоречивыми чувствами в юном сердце вспоминаю, как на кухне за завтраком, отец, посмеиваясь, намекнул матери, что бы было бы не плохо породниться с Садулаевыми. К тому же, их старший сын Давид только что вернулся из армии, где успешно прослужил еще два года по контракту. Наверняка, теперь Мансур захочет найти ему невесту с хорошим приданным. – О, Мир! Вот ты где… Я тебя найти не могла, – останавливает меня радостный голос Катьки Наумовой, и я замираю на последней ступени мраморной лестницы. Терпеливо, что не свойственно моему характеру, дожидаюсь пока брюнетка подойдет ближе. Поравнявшись со мной, подруга с одобрением проходится взглядом по моим обтянутым тончайшими капроновыми колготками ногам, с завистью останавливаясь на изящных бежевых туфлях от Джими Чу. – Обалдеть, – шепчет, понизив тон. – Это что, туфли от Джими… – Тссс, – поспешно обрываю Катьку, прикладывая палец к пухлым губам. Беру поспешно подругу за руку и буквально тащу в сторону гостиной, откуда доносится приятная классическая музыка. Смотрю на нее с хитрецой, а затем, не выдержав, негромко посмеиваюсь. – Да, только не кричи, ради Бога, об этом на весь дом! Мой отец будет не в восторге, узнав, сколько именно я отдала за какую-то обувь. – Какую-то!? Да это идол всех време… Мы доходим до гостиной, и я замираю возле гостеприимно распахнутых двойных дверей. –Тихо ты! – беззлобно шиплю на подругу, а когда вновь поворачиваюсь к многочисленным гостям, впадаю в ступор и почему-то робею. Тяну несмело, зачарованно глядя в глубь помещения: – Кто это? Впервые меня сбивает с ног бешенный ураган смешанных чувств. Смущение, интерес, восхищение… Не могу оторвать глаз от одного из гостей, который в первую же секунду притянул мой взгляд. – Это Максут Садулаев, – охотно отвечает Катька, а затем почти стонет, закатывая глаза. – Никогда не видела таких синих глаз. Ммм… Недоуменно свожу брови на переносице. Не сразу понимаю, о ком говорит Катька, пока не замечаю симпатичного брюнета с синими, как у хаски, глазами рядом с объектом моего пристального внимания. С раздражением бормочу: – Да не он, а рядом, – тон моего голоса непроизвольно меняется. Прикрыв глаза ресницами, шепчу: – Тот, с карими глазами, – и вновь устремляю взгляд на высокого молодого человека с правильными чертами красивого лица. Сердце начинает колотиться так сильно, что перехватывает дыхание. Катька, проследив за моим взглядом, смущенно поправляет волосы возле уха: – Это Давид. Давид Садулаев. ГЛАВА 33 Мирьям Пять лет назад Вздрагиваю от неожиданности, когда совсем рядом кто-то достаточно громко прочищает горло. Инстинктивно оборачиваюсь, ощущая, как щеки становятся цвета спелой свеклы. Отец. Строгие карие глаза проходятся по мне сурово и внимательно, будто выискивая за что зацепиться. – Пап? – получается глухо и насторожено. Лихорадочно прикидываю, где и как успела «накосячить». Только вот почти на сто процентов уверена, что поводов сегодня я не давала никаких. Абсолютно! Подбородок упрямо поднимется выше. Даже не отдаю себе отчета в том, что почти один-в-один копирую мрачную мимику отца. – В кабинет, – бросает он отрывисто в мою сторону, даже не удостоив взглядом притихшую Катьку Наумову. Она не робкого десятка, но даже подруга раз за разом теряется, когда перед ней появляется Юсупов Руслан Таирович. Очень уж тяжелая у него аура. С досадой смотрю на удаляющегося размашистым шагом отца. Как не вовремя! Только крылья расправила и – на тебе. От того, как сильно от отца пахнет табаком, чувствую – взбучки не избежать. Но сегодня я готова быть тише воды, ниже травы, а все из-за… Да нет! И вовсе не из-за него… Бросаю украдкой последний раз взгляд в сторону гостиной и прикусываю губу, бессовестным образом обманывая себя. Просто я хочу побывать на мероприятии среди всех этих разодетых, увешанных золотом и брильянтами светских львиц и их богатеньких пентюхов-магнатов. Все. Других причин нет. – Мир… – Все нормально! – меня бесит искренний жалостливый взгляд подруги. Ненавижу жалость! От нее я как будто становлюсь слабее. Сжимаю пальцы в кулаки. Позволить себя жалеть – значит, признаться, что я – слабачка. Ну, уж нет! Не оглядываясь, спешу в сторону кабинета отца. Не люблю это помещение, где повсюду витает любимый аромат отца – сандал. Стены будто пропитаны этим древесным запахом с оттенком мускуса. Раздражённо соплю от невеселых мыслей. Конечно, Катьке меня не понять. У нее другая атмосфера в семье. Мать Наумовой умерла при родах, и отец-бизнесмен в единственной дочке души не чает. Буквально пылинки сдувает. Хочешь учиться в балетной академии? Пожалуйста! Плохая оценка? Ничего страшного – вот тебе самый лучший репетитор. А у меня что? Горько хмыкаю. Вот тебе кредитка и отстань, не мозоль глаза. А все потому, что я девчонка. Ни для кого не секрет, что отец мечтал о наследнике. Я даже слышала, как однажды он сказал матери, что родись сын, возможно, все было бы по-другому. Возможно, Юсуповы признали бы ИХ. Рука дрожит, когда я толкаю массивную дверь в кабинет. На автомате перешагиваю через невысокий порог. Отец стоит у огромного панорамного окна, сложив руки за спиной. Я уже давно знаю все его «штучки», умею считывать эти сигналы на раз. Сейчас пытается позой психологически задавить, а значит, скорее всего, ему что-то надо от меня. Вероятно, я издаю какой-то звук, потому что отец резко оборачивается. Угрюмый взгляд из–под густых темных бровей, возможно, заставил бы кого-то поймать паническую атаку, но только не меня. Мне кажется или у отца вырывается тяжелый вздох? Может быть, мне это почудилось. Тем временем, отец устало проводит ладонью по лицу и неожиданно жестко ставит перед фактом: – Ты выйдешь замуж за сына Мансура Садулаева. Тяжело сглатываю. От волнения в ушах стоит дикий шум. Конечно, я знала, что рано или поздно это произойдёт. В таких семьях, как моя, так принято. Это норма. Скорее всего, я закатила бы скандал с голодовкой и прочими рычагами давления на родителей, НО… – Конечно, не сейчас. Ты еще слишком молода. А лет через, – отец морщится, прежде чем продолжить, – лет через пять. А пока помолвка… – Пап… Прежде, чем успеваю хоть что-то произнести, вижу, как уголок рта отца судорожно дергается и он почти рычит: – Сейчас не время показывать свой характер, Мирьям! Мы с Мансуром договорились, что ты сама выберешь, с кем именно из его сыновей обручишься, – отец вытягивает вперед указательный палец и только сейчас я замечаю, как трясётся его рука. – Но, если ты начнешь устраивать фокусы или, не дай Бог, что выкинешь… Я сам сделаю выбор за тебя. Мне не нужен выбор. Я уже его сделала. По крайне мере, я готова познакомиться с Давидом Садулаевым, попытаться узнать его поближе. А потом… Пять лет – большой срок, всякое может случиться. Уже решаюсь озвучить свой выбор, как отец, неожиданно останавливает меня: – Подумай хорошо, дочь. Назад дороги не будет. Сегодня вечером, после ужина, я буду ждать твоего решения, Мирьям. Стою, как вкопанная, наблюдая за тем, как отец тянется рукой к бархатной темно-зеленой коробочке на столе, которую раньше не замечала. Он как-то нерешительно перекладывает ее из руки в руку, а затем бурчит: – На, вот… бери. А теперь, оставь меня. Мне нужно побыть одному. Делаю пару шагов вперед, чтобы взять бархатный футляр. Отец тут же отходит к окну. Не оборачиваясь, глухо ворчит, затягиваясь очередной порцией никотинового яда. – Там серьги. Ну, те, про которые ты мне все уши прожужжала на той неделе. Сглатываю, потому что они баснословно дорогие. – Спасибо, – звучит без тени благодарности. Горло словно сжимают кованые тиски. Глаза щиплет, но вовсе не от радости, а от обиды. У меня будто купили что-то очень дорогое абсолютно за бесценок… Только вот все полностью я прочувствовала лишь через несколько лет. Честь, свобода, выбор – вот цена отцовского подарка.