ГЛАВА 33

Мирьям Чтобы хоть как-то успокоиться, механически поворачиваю в сторону зимнего сада. Место, где я ни раз спасалась от родительского гнева и гнета. Только здесь – среди экзотических и комнатных растений, я чувствую себя хоть в какой-то иллюзорной безопасности, которая сродни эфемерной дымке. Застекленное помещение с алюминиевыми и деревянными каркасами будто пропитано изысканными ароматами жимолости и недавно зацветших желтых лимонов. Снимаю высоченные шпильки и крадусь в сторону так полюбившихся мне тропических ярко-зеленых культур. В одной руке коробочка с подарком, а в другой туфли известнейшего дизайнера, но сейчас я так далека от всего этого. Грудную клетку пронзает ощущение, что задыхаюсь, поэтому пробираюсь все дальше в сад, неловко убирая в сторону большие листья папоротника, попадающиеся на пути. Мне хочется чего-то настоящего – живого. Воздуха, тепла! Как всегда, игнорирую часть сада, где размещена мебель для комфортных маминых бесед и чаепитий с подругами. Морщу пренебрежительно нос, ведь в саду есть места куда более интересные. Поэтому смело двигаюсь вперед, обходя модные диванчики и кресла из темного ротанга. Меня интересует декоративная часть сада – та, где находится небольшой водоем с мостиками, перегонами и скульптурами. Мама всегда отдает предпочтение всему европейскому, поэтому полы в зимнем саду покрывает изысканная черно-белая плитка. Дорожки с идеальными линиям и цветами – все говорит о хорошем вкусе нанятых для этого специалистов. Поверхность плитки за весь день напиталась теплом солнца. На мгновение прикрываю глаза, с наслаждением ступая босыми ступнями по искусно выложенной дорожке. Разжимаю пальцы рук, в которых до этой секунды были ремешки туфель и обувь мгновенно скрывается в высокой сочной траве. Подушечки пальцев уже нетерпеливо скользят, почти лаская, по нежным листьям крокусов, прикасаются к ярким бутонам нарциссов. Я уже совсем рядом с целью, когда вдруг слышу приглушенные голоса. От неожиданности замираю. Обычно гости так далеко в сад не забираются, предпочитая комфортные посиделки за ротанговым столом полной изоляции и одиночеству. Сердце пропускает удар, когда я из всех шумов помещения: воды и пения птиц в клетках четко улавливаю мужской бархатный баритон. В горле перехватывает от волнения. Почему-то я уверена, что это ОН. Только у него может быть такой голос! Аккуратно огибаю живые изгороди из плетистых сортов роз и, стараясь быть незамеченной, прижимаюсь к одному из столбов белой массивной арки. Моему удивлению нет предела, когда вместо будущего жениха, я вижу рыжеволосую женщину. Ее слегка полные унизанные многочисленными кольцами пальцы обвивают с видным пренебрежением изящную тонкую ножку бокала с пузырящимся напитком. Меж пухлых ярких губ проскальзывает язык, и женщина с хорошо читаемыми недовольными нотами в голосе удивляется: – Не понимаю причины твоей холодности, Давид. Я тебе стала не интересна? Скажи правду. От услышанного неосознанно сильнее сжимаю пальцы, ведь речь идет о том, кого я выбрала себе в женихи. Тут же крупно вздрагиваю, когда нежную кожу безжалостно пронзает один из острых, словно цыганская игла, шипов вьющейся розы. Садулаев Давид выходит из-под раскидистых крон деревьев. Высокий, красивый… Опускаю взгляд. Не хочу видеть, как он направляется к этой… с тиоциановыми волосами. Красная капля крови почти символично скатывается по моей алебастровой коже и пачкает нежные кремовые лепестки цветка. Почти тоже самое происходит и в моей душе. Сглатываю, вновь поднимая взгляд на высокую статную пару. Чувствую себя как никогда уязвленной. Эта женщина – такая фигуристая, пышущая чувственностью… и я со своими сорока восемью килограммами. Как говорит мама – юный только начавший распускаться бутон. Почти не дышу, прислушиваясь к их разговору. То, что между ними близкие отношения, и дураку понятно. Давид молчит, но даже со своего места я вижу, как молодой человек обескуражено сводит темные густые брови на переносице. Должно быть, он совсем не ожидал встретиться здесь с этой женщиной, да еще попасть на «разбор полетов». – Все из-за этой девчонки? – рыжая затравлено заглядывает в темные глаза собеседника, надеясь на честный ответ. – Я так и знала, что Мансур договорится о вашей помолвке! – расстроенно заламывает пальцы. Пышная грудь высоко поднимается над корсажем платья гранатового цвета. Она почти задыхается – настолько взволнована. Неожиданно потеряв последние крупицы гордости, рыжая буквально бросается на Садулаева. Судорожно проводит верх-вниз пальцами по широкой груди. Давид уверенным движением рук останавливает суетливые движения ладоней женщины, перехватывая запястья на одном, из которых красуется золотой широкий браслет. – Кристин, к чему все это? – на чувственных мужских губах появляется невеселая улыбка, которая совершенно не затрагивает темных глаз. В них не отражается ничего, кроме досады. Он едва заметно морщится, а затем неловко проводит по затылку, из-под бровей глядя на любовницу, которая все никак не хочет смириться с новым очевидным статусом бывшей. – Я тебе ничего не обещал, да и ты замужем. Мы взрослые люди и разумнее будет расстаться добрыми друзьями. Голос женщины отчаянно дрожит и даже слышатся душащие ее рыдания, когда она, нетерпеливо смахнув слезы, перебивает: – Женись, если это так надо, но, Давид, только не гони меня. Пусть эта будет женой, родит наследника, а мне… мне и встреч хватит. Милый, я тебя так ждала. Сердце покрывается корочкой льда. Меня даже мутит похуже, чем как перед проклятой геометрией. Давид морщится, но, все же, неохотно отвечает: – Буду честен, дело не в помолвке, – он холодно отстраняет от себя женщину, прежде чем безразлично пожать широкими плечами и продолжить. – Мирьям обручится с Максутом. Они больше подходят друг другу по возрасту. Более того, я совершенно не заинтересован ни в этой помолвке, ни в самой Мирьям Юсуповой, – складывает руки на груди так, что обрисовываются хорошо выраженные мышцы. – Извини, Крис, но больше мы не увидимся. У каждого своя дорога, но я благодарен за время, которое ты мне так щедро подарила. – У тебя просто появилась другая! – пытает рыжая, не сдаваясь до конца. – Так ведь? Я уверена, Давид! Кто она?! Садулаев молчит, ничего не подтверждая, но и не отрицая. Это так красноречиво. – Мы не клялись друг другу в верности. Не понимаю, что сейчас за истерики? Женщина всхлипывает, не зная, что буквально в паре метров разыгрывается драма куда пострашнее. Ведь невыносимо больно, когда тебя покидают детские иллюзии и наступает острое разочарование. Вдребезги разбившиеся мечты, разлетевшись острыми осколками, безжалостно исполосовали все надежды и грезы о настоящей первой любви. У Давида, похоже, полно таких… Кристин! Сминаю в пальцах нежные лепестки, а затем разжимаю ладонь и они, подхваченные легким ветерком, летят в сторону. – Знаешь, что… – давится слезами Кристина, – желаю тебе полюбить так сильно, что дышать больно! А вот чтобы ОНА не ответила тебе и каплей взаимности! Срываюсь резко с места, уже даже не беспокоясь о том, чтобы быть не замеченной. Листья папоротника достаточно чувствительно бьют по нежной коже щек. Пелена слез не дает ничего толком разглядеть. Вот ты какой, Садулаев Давид Мансурович! Бесчувственный Сатана! Нет, хуже! Кобель! А с какой легкостью он сказал, что я обручусь с Максутом! Похоже, в отличие от меня, он даже не намерен был рассматривать вариант помолвки. Наверняка, отверг меня потому, что считает недостойным выбором, поскольку я незаконнорожденная Юсупова. «Не заинтересован ни в этой помолвке, ни в самой Мирьям Юсуповой!» Больно! Обида жжет, как раскаленное клеймо, разъедая все – самооценку, женскую гордость. Впервые мне так сильно кто-то понравился, но так безразлично, не задумываясь, отверг. Всхлипываю от уязвленного самолюбия и первой, но такой сильной, сметающей все на своем пути ревности. Должно быть, глупо ревновать того, с кем даже не знаком? Правда?! Но почему же так горько? Так тошно… Будто нож в спину вонзили. Проношусь мимо официантов с такой поспешностью, что один из бедолаг еле успевает отвести полный закусок поднос в сторону. Быстро иду через двор, даже не ощущая, что до сих пор босая. Туфли от Джими Чу, за которые еще вчера я была готова отдать пусть не все, но многое, так и остались забытые в зимнем саду, в который я, более чем уверена, больше ни ногой не ступлю. Когда уже почти отчаялась, замечаю наконец отца. Он что-то говорит высокому мужчине с рыжеватой бородкой, а когда бросает случайный взгляд в мою сторону, каменеет. Мгновенно отмечает мое осунувшееся зареванное лицо, а когда опускает взгляд на босые ноги, что-то негромко говорит собеседнику. В сторону кустов выращенных мамой с такой любовью желтых лилий стремительно летит окурок дорогой кубинской сигары. Я стою на месте, обхватив руками свои дрожащие худенькие плечи. Меня еще никто так не оскорблял. В моем саду со своей любовницей в день нашей помолвки! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ Садулаева Давида Мансуровича! Отец ровняется со мной и, оглянувшись по сторонам, будто боясь привлечь ненужное внимание, берет меня за плечо. – Что случилось? Тебя кто-то обидел, Мирьям? Вижу, как беспокойство темной рекой плещется в темно-карих глазах отца, но я не привыкла к такому проявлению чувств с его стороны, поэтому запальчиво одним движением плеча скидываю прочь теплую ладонь. – Пойдем в дом. Стираю пальцами слезы, замечая только сейчас, что они смешались с тушью. Проклятье! Оказавшись в доме, стремительно подхожу к лестнице, готовая в любой момент сорваться в свою комнату, если что-то пойдет не так. Хотя куда хуже? Куда?! – Так, что произошло и почему у тебя такой вид? Я вижу, как лихорадочно бьется крупная жилка на шее отца. – Я сделала свой выбор! – поднимаю подбородок, встречаясь с обеспокоенным взглядом отца. – И какой же, Мирьям? – голос его звучит глухо и выглядит он непривычно неуверенно, даже шатко. Жестко подвожу черту и ставлю точку. – Максут Садулаев. Я выйду только за него. Отец делает шаг вперед. Одновременно с эти я поднимаю ногу на первую ступень лестницы, это заставляет отца нерешительно остановиться. – Я был уверен, что… – НИКОГДА! Никогда не говори мне ничего про Давида Садулаева! – топаю ногой, чтобы хоть как-то физически выразить разъедающие изнутри эмоции. Никогда я не позволяла себе разговаривать с отцом в таком повышенном тоне, с такой безграничной дерзостью. Преодолеваю предпоследнюю ступень, и будто невидимая сила заставляет меня обернуться. Кажется я, вижу то, чего не должна была видеть. Отец стоит прислонившись лбом к стене. Он так шумно и тяжело дышит, что я пугаюсь. Правая рука родителя прижата к левой стороне груди. В волосах то тут то там блестят серебристые нити волос, и я впервые думаю о том, как часто ему приходится нервничать. Бизнес, родственники, мои выходки, истерики мамы… Внутри меня что-то переворачивается от мысли, что ему не безразлично. Я ему не безразлична и мой выбор… Но вот только я не готова жалеть его. Не сейчас. Может быть, потом. Просто сил нет, потому что сейчас мне безумно жалко себя.