ГЛАВА 46

Мирьям – Извините, Савда Таировна, – в моем голосе нет ни капли сожаления, – но я вынуждена отказать вам в этой небольшой просьбе. Специально добавляю «небольшой», чтобы родственница сполна прочувствовала, что ее судьба полностью завит от меня. Мы будто поменялись ролями. Теперь душевное равновесие Савды Таировы в моих руках. Ведь только я – такая ненавистная ей дочь Сотниковой, могу повлиять на решения своего будущего мужа. Мой ответ звучит почти, как у профессиональных консультантов банка. Те так же остаются глухи и слепы к мольбам нерадивого клиента, неготовые оказать услугу по предоставлению очередного кредита из-за просрочек. Все потому, что они точно знают: человек не оправдает надежд. Лимит на доверие исчерпан, а в случае Савды и вовсе не предоставлялся. Я верю только Давиду и полностью на него полагаюсь. И в чем бы его не обвиняли и как бы странно его поступки и действия не выглядели, я буду всегда на стороне любимого. Уж я-то знаю, если мой мужчина что-то делает, значит, это не просто так. Есть мотивы и веские. Уверена, Давид не причинит вреда Марку! Из груди Савды вырывается странный звук, и женщина порывисто встает со своего места. Стул с высокой классической спинкой опасно кренится от резко движения, а затем, качнувшись, опрокидывается на персидский ковер. Наступила я все-таки шельме на хвост! – Осторожнее, тетушка, – мои слова звучат, как вежливое предупреждение, только вот родственница воспринимает их по-своему – как издевку. Моя невинная фраза, словно сухой хворост, подкинутый в костер ее ненависти. – Ты такая же, как и твоя дворняжка-мать! – цедит, брызгая ядом, родственница. Началось! Прячу руку в складках платья, скрывая в них такой не характерный для леди знак пальцем, которым обычно указывают, куда именно стоит пойти обидчику. В душе все буквально клокочет, но я стойко держусь. В голове мелькает дурацкая мысль, что Давид гордился бы мной и это дает мне второе дыхание. Медленно поднимаюсь c софы, словно королева со своего трона. Сжимаю сильнее челюсти. «Спокойно, Мира! Если враг переходит на личные оскорбления, будь уверена – победа близко». – Вы все сказали? – поднимаю бровь, ощущая, как висках начинает неприятно стучать. «Боже, дай сил. Прошу, только дай сил, продержаться до ее ухода!» – мысленно обращаюсь к Всевышнему, а вслух продолжаю: – Если так, то выход там! Моя мимика абсолютно беспристрастна, несмотря на это, внутри горит адский огонь. Он лижет, извиваясь ало-оранжевым пламенем, мою душу, но не причиняет боль, а греет. Намекает на что-то так похожее на удовлетворение от мести. Месть за родителей, за безразличие, за сплетни, которые распускали злые языки многочисленных родственников со стороны отца. – Гадина! – срывается Савда, теряя свое хваленое самообладание. – Дрянь! Тебя никогда не признают Юсуповы. Запомни, НИКОГДА! Не могу не удивиться. Сколько же желчи в этой женщине!? Неужели она не понимает, что ненависть – одно из самых разрушительных чувств? Оно разъедает человека изнутри, словно кислота, совершенно не оставляя сил и эмоций на другие чувства. На какое-то мгновение мне даже становится жаль ее, где-то глубоко в душе. Очееень глубоко. – Что же, – неспешно расправляю несуществующую складку на платье. – С учетом того, что я скоро стану госпожой Садулаевой, не такая уж и большая потеря, – должно быть, во мне все же есть не такой уж и малый процент крови Юсуповых, потому что, мило улыбнувшись, я добавляю. – Передавайте привет Камилле. Савда вздрагивает, как удара, сильнее сжимая ридикюль. Появляется стойкое ощущение, что еще чуть-чуть и она запустит его в меня. Слетевшая в одно мгновение спесь наглядно во всей красе показывает оголенные нервы Юсуповой. Ведь я нанесла смертельный удар прямо по самолюбию и тщеславию тётушки. Ее единственная дочь была отвергнута Давидом прилюдно. Ей никогда не стать Садулаевой. Сейчас женщина похожа на ястреба. Такие же заострённые черты лица и темные, почти черные, как тьма, глаза. С беспокойством отмечаю, что даже тонкие узловатые пальцы Савды скрючились, будто у хищной птицы. Готовые вцепиться и разорвать безжалостно на части, они тянутся ко мне. Женщина так быстро для своего возраста оказывается возле меня, что я теряюсь и не успеваю среагировать на занесенную для удара руку. Жмурюсь от ужаса, делая шаг назад, но, когда слышу знакомый мужской голос, мгновенно открываю глаза. – Кажется, моя невестка попросила тебя уйти, Савда. Или ты оглохла? Мансур Шамилевич! Свёкр крепко держит за запястье занесенную руку тетки, так зафиксировав, что той даже при большом желании не сдвинуться с места. Именно это спасло меня от удара. Лицо женщины перекошено не только от злобы, но и от неподдельной боли и досады. Сожалеет, что не успела. Стерва! – Ты что-то перепутал, Мансур, – шипит змея, извиваясь, чтобы освободить руку из стального захвата. – Не в моей семье проблемы со слухом. Не знаю, что имеет в виду Савда, но лицо Мансура Шамилевича стремительно меняется. На секунду его искажает такая боль, что я испуганно хватаю мужчину за лацкан пиджака. Кажется, еще мгновение и он, будто пещерный человек, волоком потащит женщину к выходу. Проигнорировав намек Юсуповой, отец Давида щурит глаза. – Если ты еще раз посмеешь обидеть мою… – Мансур делает небольшую паузу и уверенным, без колебания голосом, продолжает, – дочку, я тебя в порошок сотру. Свекр добавляет что-то на чеченском, сурово чеканя каждую букву и резко отбрасывает руку Савды, словно это ядовитая змея. Я так потрясена тем, что Мансур Шамилевич называл меня дочерью, что успеваю уловить из его последующей тирады на другом языке лишь что-то про уважение к хозяйке дома. Кажется, Мансур Шамилевич в грубой форме намекнул гостье, что мой статус на порядок выше, чем ее. – Показать выход? – Мансур указывает взглядом на дверь и складывает руки на груди, от чего внушительные мускулы обозначаются четче даже через тонкую ткань пиджака. Потирая покрасневшее запястье, Савда в бессильной злобе поджимает узкие губы. – Сама найду. Сердце гремит отбойным молотком, пока, стуча невысокими каблуками, женщина не скрывается за дверью. Как только за Юсуповой закрывается дверь, отец Давида стремительно оборачивается ко мне. – Как ты, Мирьям? Карие глаза, так похожие на глаза Давида, смотрят с такой искренней с заботой, что я теряюсь с ответом. Как я? Да я просто в ярости от наглости этой сумасшедшей! Даже чай из целого поля ромашек не в силах будет успокоить мой гнев. Не удивительно, что отец оберегал маму от этого дурдома. Внезапно на смену адской порции адреналина накатывает странная апатия, которая совсем не вяжется с быстрым ритмом сердца. Приложив дрожащую ладонь ко лбу, покрытому мелким бисером пота, успокаиваю подошедшего ко мне ближе Мансура: – Все хорошо, – во рту все стремительно немеет, и я добавляю уже почти непослушным языком. – Спасибо, Мансур Шами… – это все, что я успеваю сказать, прежде чем в глазах начинает сгущаться темнота, и я резко окунаюсь в тягучую черную, словно смола, пустоту.