ГЛАВА 47

Давид – Давид Мансурович, пожалуйста, успокойтесь! – молоденькая медсестра, пытается ухватить меня чуть повыше локтя, наивно пологая, что сможет остановить. – К Мирьям Руслановне нельзя. Безмолвно бросаю на нее суровый взгляд и девчонку словно ветром сдувает. Сейчас меня лучше не трогать. Никому. Быстрым шагом преодолеваю длинный больничный коридор. Запах спирта и медикаментов повсюду. Мышцы инстинктивно напрягаются – так всегда бывает, когда чувствуешь опасность. Это ВСЕ заставляет на секунду вернуться в неприятное прошлое, когда я еще был морпехом. Морщусь от вида зеленых плохо прокрашенных стен и осыпавшейся кое-где штукатурки. Какого черта?! Моя девочка такая изысканная, нежная и в такой обстановке. Как только найду врача, сразу же буду решать вопрос о переводе Мирьям в другую больницу. Она достойна лучшего. Самого лучшего. Сильнее сжимаю челюсти, думая о том, как сейчас чувствует себя моя малышка. Ждёт ли меня? Скорее всего, у неё забрали сотовый. Я уверен, что, будь возможность, Мирьям непременно позвонила бы. Наверняка ее положат на сохранение. Возможно даже на неделю. Капельницы, магний, что там ещё делают… Все было так хорошо! Какого черта?! Проклятье! Точнее, проклятая Савда со своим погнанным характером, неуемными амбициями и чванством. Сжимаю кулаки, представляя, как в скором времени женщина будет молить о пощаде. Она полностью, а главное, с благодарностью примет все те условия, что я поставил перед ней еще пару дней назад. Конечно, если ей дорога свобода сына. Кто ж знал, что у неё хватит наглости заявиться к Мирьям в мое отсутствие? Сука! Даже не могу вспомнить, как добрался до больницы. Внутри все онемело и окаменело, когда отец, позвонив на сотовый, сообщил, что после визита Савды Таировны в наш дом Мирьям стало плохо и она потеряла сознание. Благо отец догадался привести ее в чувство и отвезти в больницу. Наконец, нахожу безошибочно кабинет заведующей. Ради приличия стучусь один раз и сразу же толкаю дверь вперед. Сейчас мне не до великосветской вежливости. Заведующая оборачивается и тут же отходит от окна. Наверняка, она уже видела мой автомобиль, припаркованный у здания в больницы. Странное молчание затягивается и что–то в глазах Вишневской заставляет меня с шумом втянуть воздух в легкие. Ощущаю себя так, как будто попал в зону турбулентности. Адреналин шарашит ничуть не меньше, чем в далеком прошлом на военных спецоперациях. – Где она? Мне не нравится, как на секунду женщина отводит взгляд в сторону – это заставляет меня подобраться, инстинктивно готовясь к болезненному удару. – Давид Мансурович… – Виктория Анатольевна делает паузу, собираясь с мыслями. Она так нервничает, что это видно и невооружённым взглядом. – Вы когда-нибудь слышали об преэклампсии? В груди начинает стремительно жечь и я тянусь пальцами к галстуку, чтобы ослабить тугой узел. Сейчас он кажется удавкой, накинутой на шею с одной лишь целью – перекрыть кислород. – Нет. – При преэклампсии плод не получает достаточно кислорода и велика опасность, что плацента может отделиться от стенки матки еще до рождения ребенка. Запускаю пальцы в волосы ощущая, как к лицу стремительно приливает кровь. – Вы уверяли, что анализы отличные, УЗИ. Черт, как такое могло произойти?! – рычу, теряя самообладание. Ярость толчками заполняет вены, стремительно разливаясь по всему телу. Мой тон не сулит ничего хорошего, и Вишневская это не может не понимать. – Да, Давид Мансурович, так и есть, – твердо встретив мой взгляд, Виктория Анатольевна разводит руками, и я впервые замечаю какой уставшей выглядит женщина. – Коварность этого диагноза как раз и заключается в быстро развивающейся клинической картине. Все может быть вполне хорошо до первого случая, – она качает с сожалением головой – Давление Мирьям уже было предвестником осложнений в течении беременности. Поджимаю губы, понимая, что все куда серьёзнее, чем я думал. Дерьмо! – Что от меня требуется? Я достану любые медикаменты. Составьте список. Капельницы и… Я… Заведующая поднимает руку, останавливая мою речь. – Давид Мансурович, – женщина сочувственно смотрит мне в глаза, – ничего не надо. Не понимающе хмурюсь. – Если чего-то не хватает из бюджета больницы, я… Виктория все так же странно смотрит на меня, а затем обрывает: – Вы не поняли, – заведующая переплетает пальцы перед собой, будто собираюсь с духом. – Прямо сейчас Мирьям готовят к экстренному родоразрешению. Оперировать буду я. Ощущая, как из-под ног стремительно уходит пол, тяжело сглатываю. Если бы мне вонзили в сердце с размаху нож я бы и то не так был шокирован. Душевная боль настолько сильная, что, кажется, она обретает физическую вполне реальную оболочку. Животный ужас – вот что заполоняет до краев мое сердце, словно сосуд, грозясь пролиться. Тяжело и шумно дышу, устремив взгляд в никуда, пока заведующая пытается достучаться до моего сознания. – Не буду скрывать, – слышу будто сквозь толщу воды, – ситуация очень сложная. Артериальное давление сто восемьдесят на сто десять, значительно повышен белок в анализах… Не могу сосредоточиться на словах врача. Я должен увидеть Мирьям. – Я хочу ее видеть. Виктория тяжело вздыхает, но затем сдается. – Хорошо. У вас есть все анализы. Думаю, пять минут ничего не решат. Пока готовят операционную, можете побыть с супругой. Резко направляюсь к двери, когда за спиной раздается: – Второй этаж палата десять. Не дожидаясь лифта, устремляюсь к лестнице. Не могу не думать о том, в каком шоке сейчас находится любимая. Экстренное кесарево! Чтоб его… Нужная мне палата оказывается сразу же по левую руку от лестницы. Стоит открыть дверь, как сразу же встречаюсь взглядом с большими испуганными зелеными глазами. Моя кошечка. Сидит у окна такая хрупкая, бледная… Мне невыносимо видеть, как в любимых глазах плещется ужас и растерянность. Впервые думаю, что ошибся. Ведь Мирьям еще так молода. Если бы я подождал хотя бы еще лет пять, все могло быть по-другому. – Давид! – во взволнованном голосе любимой звенит облегчение. Она поспешно поднимается с узкой койки и спешит мне навстречу. На Мирьям шуршащий халат, а на стройных ножках уже надеты белые операционные чулки. В горле застревает тяжелый ком, который не дает произнести ни звука. Стремительно оказываюсь возле Мирьям и прижимаю дрожащей рукой темноволосую голову к груди. – Я здесь, с тобой, моя девочка. Мирьям запрокидывает голову, с мольбой заглядывая в глаза. Такие прохладные тонкие пальчики бесконечно нежно скользят по моим небритым скулам. Беру их в свои руки, пытаясь согреть, а затем целую с благоговением. – Долго меня ждала? – пытаюсь улыбнуться, но мышцы лица совершенно не слушаются – будто застывшая маска. Поэтому ласково убираю с милого осунувшегося личика прилипшие к щеке прядки волос. – По дорогое напротив роддома проехало сорок три автомобиля, из них десять было темно-синих, – шепчет Мирьям дрожащим тоненьким голоском. Ну, что же ты, милая, режешь меня без ножа? Мирьям очень тихо и жалобно всхлипывает, пряча лицо на моей груди и что-то будто рвется внутри меня на лоскуты – там, где лупит со всей силы сердце о ребра. – Давид, наш малыш… – в зеленых выразительных глазах блестят застывшие, так и не пролившиеся слезы. – Я так боюсь. Глажу длинные ароматные волосы, ощущая, как внутри все промерзает, покрываясь корочкой льда. Я тоже боюсь. Так, как никогда в своей жизни. Но в слух произношу совсем другое: – Все будет хорошо, вот увидишь. Мирьям поднимает на меня взгляд, как у затравленного зверька. Этим она взрывает вдребезги основание «моста» моего самообладания, но любимая никогда не узнает об этом. Наклоняюсь, целуя в гладкий лоб девушку, которую люблю больше жизни, и уверенно произношу, глядя в изумрудные полные слез и отчаянья глаза: – Правда, милая. По-другому и быть не может. – Я тебе верю.