Глава 3

Алекс заявился в мою мастерскую на следующий день в восемь вечера. Без предупреждения. Без звонка. Просто постучал в дверь, и когда я открыла, в старой футболке, с волосами, собранными в растрепанный пучок, и с паяльником в руке, он окинул помещение оценивающим взглядом и произнёс: — Уютно. Я сжала паяльник чуть крепче. — Вы могли бы предупредить. — Мог бы, Соколова, мог бы, — он прошёл внутрь, разглядывая стеллажи с инструментами, коробки с камнями, мой рабочий стол, заваленный эскизами. — Но тогда вы бы прибрались, и я не увидел бы, как вы работаете на самом деле. — Это не музей. — Зато показательно, — он поднял с верстака незаконченное серебряное кольцо с необработанным аметистом. — Это для коллекции? — Для себя, — буркнула я, забирая кольцо из его рук. — А теперь объясните, зачем вы здесь. Он достал ноутбук из сумки и устроился на единственном свободном стуле. Моём. Рабочем. — Обсудить концепцию. У меня мало времени, у вас его ещё меньше. Так что давайте начнём. Следующие два часа мы провели, склонившись над эскизами. Алекс оказался на удивление въедливым, он задавал вопросы, уточнял детали, предлагал идеи. Я ожидала, что он будет снобом, который ничего не понимает в ювелирном деле. Но нет. — Барбершоп — это про мужественность, но с деталями, — говорил он, водя пальцем по моему эскизу браслета. — Грубость и изящество одновременно. Вот это, — он ткнул в цепь, — слишком массивное. А вот это, — показал на застёжку, — наоборот, слишком хрупкое. Я хотела огрызнуться, но осеклась. Он был прав. — Ладно, — пробормотала я, исправляя линию. — Сделаю тоньше. — И добавьте гравировку. Логотип барбершопа, но ненавязчиво. Я кивнула, делая пометку. Наши головы склонились ближе, почти касаясь. Я чувствовала запах его одеколона, тот самый, древесный. И тепло его плеча рядом. — У вас талант, — сказал он неожиданно тихо. Я подняла взгляд. Он смотрел на меня, а не на эскиз. — Спасибо, — выдавила я. — Но вы слишком упрямая. — А вы слишком самоуверенный. — Туше́, — его губы дёрнулись в усмешке. Мы смотрели друг на друга несколько томительных секунд. Слишком долго для простого обсуждения работы. Я отвела взгляд первой, откашлявшись: — Так... сувениры. Что вы хотели? Он вернулся к ноутбуку, но в его глазах плясали чёртики. К полуночи у нас был готов план: браслеты-цепи с гравировкой, стилизованные под бритвенные лезвия, но достаточно элегантные, не пошлые; декоративные элементы для стен — металлические панно с абстрактными узорами; и запонки для VIP-гостей — серебро, чернение, логотип барбершопа. — Две недели, — повторил Алекс, собирая вещи. — Справитесь? — Справлюсь, — ответила я твёрже, чем чувствовала. Он задержался у двери, обернулся: — И, Виктория? Я вздрогнула. Он впервые назвал меня по имени. — Да? — Спасибо. За то, что согласились. Он ушёл, оставив меня стоять посреди мастерской с эскизами в руках и странным теплом в груди. Следующую неделю Алекс приходил каждый вечер. Чётко в восемь вечера. Его точности могли бы позавидовать швейцарские часы. Облила я, а будто извинялся... он... Иногда с кофе, и я, ничтоже сумняшеся, подозревала, что это была его форма извинений за тот случай с латте. А иногда и с ужином — пиццей или суши, потому что, как он выразился, "творческим людям некогда нормально питаться". Мы работали, спорили, он критиковал мои идеи, а я огрызалась. Но постепенно между нами возникло что-то похожее на... понимание. Он рассказывал о барбершопе, как начинал с одной точки, как убеждал инвесторов, как тётя говорила, что он свихнулся, открывая "парикмахерскую для миллионеров". Я рассказывала о том, как училась в колледже дизайна, как работала в ювелирной мастерской за копейки, как копила на своё оборудование. — Почему украшения? — спросил он однажды, наблюдая, как я полирую браслет. — Потому что они остаются, — ответила я, не поднимая головы. — Одежда изнашивается, причёски меняются. А украшение — это навсегда. Память. Символ. Он молчал, переваривая. — У меня есть одна вещь, — сказал он наконец. — Запонки деда. Он передал их отцу, отец — мне. Ношу их на всех важных встречах. — Как талисман? — Как напоминание. Что я не имею права провалиться. Я подняла на него взгляд. Его лицо было серьёзным, почти уязвимым. И я вдруг поняла, что за всей этой самоуверенностью скрывается человек, который боится не оправдать ожиданий. — Вы не провалитесь, — сказала я тихо. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Откуда такая уверенность? — Интуиция. Он усмехнулся: — Напомните мне никогда не спорить с вашей интуицией. *** В ночь перед дедлайном я засиделась допоздна. Последний браслет никак не хотел получаться — застёжка заедала, гравировка вышла кривой. Я переделывала её в третий раз, и глаза уже слипались. — Виктория. Я, забыв про него, вздрогнула и резко вскинула голову, так, что аж в глазах потемнело. Алекс стоял рядом, и я даже не заметила, как он подошёл. В руках он держал свой пиджак. — Вы ещё здесь? — пробормотала я, зевая. — А вы всё ещё работаете, — он накинул пиджак мне на плечи. Тёплый, пахнущий им. — Хватит. Вы уже сделали больше, чем нужно. — Но застёжка... — Застёжка подождёт до утра, — он убрал инструменты с моего стола. — А вы — спать. Я хотела возразить, но веки были свинцовыми. Я положила голову на верстак, укутавшись в его пиджак. — Пять минут, — прошептала я. — Только пять... — и провалилась в сон. А проснулась от того, что кто-то гладил меня по волосам. Медленно, почти неощутимо. Я приоткрыла глаза, и увидела Алекса, который сидел рядом. Его рука замерла в моих волосах, и наши взгляды встретились. — Простите, — пробормотал он. — Я не хотел... Но он не отстранился. И я не отстранилась. Ну мне некуда было, моя щека была впечатана в верстак, а во он мог бы... Мы сидели так, слишком близко, слишком тихо, и воздух между нами будто наэлектризовался. Его взгляд скользнул к моим губам. Мой — к его. Он наклонился. Я перестала дышать. Ещё сантиметр — и... Он резко отстранился, встал, отвернулся. — Вам, Соколова, нужно поспать нормально, — сказал он глухо. — Я вызову вам такси. И вышел из мастерской, оставив меня сидеть с колотящимся сердцем и его пиджаком на плечах.