Глава тринадцатая. У каждой порядочной семьи должен быть скелет в шкафу

Офигеть. Настолько теряюсь, что сразу не понимаю: а как реагировать-то? – Надеюсь, повод веский? ― нарушаю тишину единственным, крутящимся на языке вопросом. И надеюсь, дело не во мне. А то ведь девушки любят в первую очередь искать корень зла именно в себе. – Веский? Я бы сказал ― неотвратимый, ― Булат, пошатываясь, как колосья на ветру, озадачено заглядывает в горлышко бутылки. Будто забыл, что конкретно бухает. Пока смотрит ― наклоняет её так, что выливает часть пойла на себя, несерьёзно хихикает… и со всей дури швыряет виски в стену. Здравствуй, новые осколки, лужа и пятна. – Много выпил? – Не помню. – А рожу кто раскрасил? – А, ― зубами соскабливая разбитые губы, морщится Калинин. ― Лучше тебе не знать. Оборжёшься. – Я так не думаю, ― с лёгкой опаской подхожу к нему, помогая подняться. Не сопротивляется, к счастью. Правда шатает его просто жесть. ― Пошли, тебе надо прилечь, ― осматриваюсь по сторонам. Диван собранный. ― Где подушки? – Там же, где и кровать с одеялом. В спальне. О, точно. Его квартира же ведь не ограничивается одной гостиной, хотя за всё время я даже на кухне прежде не бывала. Ну вот… навёрстываем упущенное. Оттаскиваю его в соседнюю комнату. Спальню. Чистейшую. В смысле свежесделанную, абсолютно белую и практически пустую. Кроме постели и штанги на колесиках для одежды в углу ― ничего. Даже тюль на окнах не висит, только римские шторы полуопущены. А нет, вру. В углу ещё кошачья лежанка валяется. Сама же Артемида строго зыркает на нас светящимися глазищами из-под нижней части кровати. Пока не включили свет, смотрелось жутковато. Заходишь, а тут два прожектора из темноты шпарят. Довожу Калинина до койки, скандируя: – Падай. Ой. Надо было другую формулировку подобрать. А то ведь правда падает. Буквально. Не знаю, почему ножки опорные от такого веса не крякнули, но Арти с паникой вылетает из укрытия. Подобного землетрясения она явно не ожидала. Помогаю Булату уложиться поудобнее, хотя он и сам в целом справляется. Даже разуться ещё до меня успел. Какой самостоятельный алкаш. – Только не говори, что сел за руль в таком состоянии? ― достаю выпирающие из карманов джинс ключи от машины, телефон и бумажник. – Не. У бара бросил. Второго… Или третьего… Кажется. Кажется. – Пить ты не умеешь. – Знаю. Поэтому редко нажираюсь. – Мой тебе совет: делай это дома, за закрытыми дверями. Чтоб потом твой благородный фейс снова не загремел в ютуб. И приподними зад, ― пытаюсь вытянуть из-под него пустой пододеяльник, но вместо этого оказываюсь уроненной. Сначала на него, потом рядом. – Не суетись, ― утыкаясь лбом в пространство межу моей шеей и плечом, невнятно бормочут. – Воды принести? Тазик? Аспиринчику? – Просто полежи. – Тазик точно не нужен? – Я не блюю. Есть чем гордиться. Достижение так достижение. – Скажешь хотя бы: в чём дело? – Потом. Потом. "Потом" ― понятие, как известно, растяжимое. Особенно, когда дело касается пьяных. Потому что не проходит и пяти минут, как Калинин начинает храпеть. Уснул. Вырубился намертво, я бы сказала. Чудесно. А мне что делать? Мне так-то скоро на работу ехать, но не бросать же его в таком виде? Вдруг помощь потребуется. Но блин, приходится. А куда деваться? Я, конечно, на всякий случай оставляю записку с номером своего телефона, чтоб набрал в случае чего. Плюс рядышком оставляю воды и его же гель от отравления, лежавший последние дни у меня. Котейку голодного тоже кормлю, и только после этого с неспокойным сердцем еду в студию. Зря переживала. Когда возвращаюсь спустя полдня, нахожу спящее тело абсолютно в той же самой позе. Он, по-моему, даже не шевелился ни разу. Дышит хоть? Фу, дышит. Мощнейшим перегарищем. Как только успевшая уютно пригреться у него под боком Артемида ещё не поплыла от таких паров? Ладно. Пусть спит, а я пока устраиваю самой себе рум-тур. В первую очередь исследую холодильник, в котором даже мышь не стала бы вешаться. Там настолько пусто, что на её месте любой порядочный грызун посчитал бы личным оскорблением выбрать себе подобное место для самовыпила. На кухонных полках тоже не ахти что. Ни макарон, ни риса, ни гречки. Весь улов ― несколько пакетиков сахара из кофейни и растворимый магазинный кофе. С посудой и то напряг. Сразу видно, что бытовыми мелочами Калинин обременять себя не любит. Одна тарелка на все случаи жизни. И та в мойке. Мда. Холостяцкая берлога по всем стандартам. Ухожу обратно к себе, собираю sos-пакет и возвращаюсь, ставя чайник на плиту. Завтрак ведь никто не отменял, а я максимум, что успела за всё время ― закинуть в себя пару пряников, которыми меня жалостливо снабдил Вадик. Устав слушать мой урчащий желудок. Видимо, сильно громыхаю, потому что когда возвращаюсь в спальню, меня уже встречают с трудом разлепленным прищуренным глазом. – О, воскрес. Ну как, алкоголик-тунеядец, трубы горят? ― замираю на пороге, попивая йогурт и снисходительно поглядывая на его помятую моську. – Чего? – Опохмелиться надо? У меня там бутылка водки открытая где-то валялась с восьмого марта. Папа не допил. – Обойдусь. Мне не до такой степени плохо. – Тогда хлебай чай, ― присаживаюсь возле него, протягивая кружку. – А вот это можно. Глотка пересохла, ― с кряхтением переваливается с горизонтальной в недовертикальную позу Калинин, зевая до хруста в челюсти. ― Тьфу, блин. Чифиром решила меня травануть? ― отплёвывая горечь, брезгливо передёргивает его. ― А минералка есть? – Пей, что дали и не булькай. Где я тебе минералку возьму? – В магазине. Ещё глазками мутными так невинно хлопает. – Ага, щаз. Даже не рассчитывай, не побегу. Из-под крана могу налить, если очень надо. Или мордой в ведро со льдом окунуть. Чтоб освежился. – Ты такая милая, когда о ком-то заботишься. – Это не забота. Это режим ожидания. Мне же интересно, что заставило тебя наклюкаться. Думаешь, иначе бы я куковала тут с тобой? Конечно, куковала бы. Переживаю всё-таки. Но ему об этом знать необязательно. – Давай лучше не будем. – Всё настолько плохо? – Знаешь чувство, когда земля под ногами трещит и буквально всё, к чему ты привыкла, рушится? ― отрицательно качаю головой. В последнее время делаю это слишком часто. ― Ну, а я вот испытал во всей красе. Когда умерла Крис, такого не было. Была апатия, да. Ну и чувство вины. Теперь же исключительно разъедающее разочарование к тому, кто всегда был образцом для подражания. – Ты об отце? Разговор с ним, по всей видимости, не удался. – Разговор? Да мы толком и словом не обмолвились. Как-то не до того было. – Потому что… подрались? – Да какая там драка. Одно название. Разок влепил, ответку схлопотал и его охрана выдворила меня из Администрации. Ого. Втащить собственному отцу. При свидетелях, ещё и в таком месте… Это какая ж причина должна быть? Мне жутко любопытно, но с расспросами не наседаю. Видно, что тема не из приятных. Булата прям люто морозит. Вместо этого делаю то, что каких-то пару недель назад ни за что бы не сделала… забираюсь к нему, усаживаясь сверху и обнимая за шею. Просто обнимаю. Это не попытка соблазнения. Просто так удобнее. – Всё будет хорошо. Так или иначе, ― тихо шепчу ему на ухо, расчёсывая белокурые волосы пальцами. – Уже хорошо, ― слышу в ответ и чувствую, как крепко сжимают меня в благодарность. ― Пока ты рядом… Ой, мамочки! Само собой, от таких слов сердце не может не рухнуть в пятки. И эта дрожь, разливающаяся по телу… она такая приятная. Такая волнительная. Даже запашок перегарный, частично перебитый чаем, уходит на второй план. Есть лишь его тепло, моё тепло и наши губы, оказавшиеся вдруг совсем близко… Один шаг до поцелуя. Возможно, даже чего-то большего, нежели просто поцелуй, вот только удачный ли для этого момент? Вряд ли, но меня магнитом притягивает его взгляд, полностью сосредоточенный лишь на мне. А от прикосновений горячих пальцев на щеке и вовсе расщепляет на маленькие восторженные частички. Я хочу его. Хочу Булата Калинина. Это невероятно, но факт. И именно поэтому первой сокращаю и без того крошечную дистанцию, что ещё остаётся между нами, осторожно касаясь своими губами ранок на его губах. Как бы пробуя. Хм… Шершаво, необычно, но возбуждающе. Мне нравится. А ему? Не больно? Вероятно, терпимо. Раз на мою осторожность он отвечает с жадной нетерпеливостью, смешанной с прямо-таки потрясающей нежностью. Что ж, если он захочет продолжения сейчас, значит оно будет. Если нет… Хочет. Но не судьба. – Да вы, блин, издеваетесь?! ― злобно цедит Булат, когда в самый неподходящий момент раздаётся дверная трель. ― Давай не будем открывать? ― выдыхает он обречённо и в ту же секунду звонок сменяется настойчивым стуком. Такой проигнорировать ещё сложнее. ― Чтоб тебя. Делать нечего, приходится идти открывать. Я остаюсь в комнате, а потому могу полагаться лишь на слух. Слышу сначала шаги, скрежет ключа, затянувшуюся тишину и лишь потом голос Булата. – Чего надо? Умоляю, только бы это была не Алина. – Поговорить хотел, ― нет. Не Алина. Безошибочно узнаю Николая Григорьевича, его отца. – Не о чем. – Ты так считаешь? Булат, я понимаю, ты злишься, но не разбивай сердце матери. Не разрушай семью. Полностью переключённая на режим подслушивания, вздрагиваю от неожиданности, когда моей кисти касается влажный холодный нос. Арти за лаской пришла. Любит, когда её чешут за ушком. – Разрушил семью ты, когда имел на своём столе девицу, которая тебе в дочери годится. Ещё и нашёл кого. Других вариантов не нашлось? Оу… – Согласен, это было ошибкой. Она… Я даже не знаю, как это объяснить. Она умеет соблазнять. – Я в курсе. Последние полгода именно поэтому её и трахал. Моя рука изумлённо замирает над кошачьей шерстью. ДА ЛАДНО?!? *** Тада-да-дам. И вот тут повисает гипернеловкая пауза. Причём, неловкая сразу для всех. Включая меня. Хоть меня и вообще как-будто бы нет. – Я не знал… ― наконец, снова слышно Николая Григорьевича. Ага, тембр-то как резко поменялся. И есть от чего. Спать с той, с кем спит твой собственный сын… Бр-р, ну мерзость же. В смысле, факт измены сам и по себе гадок, но когда в этом замешана одна на двоих… Это гаже в сто крат. – Теперь знаешь. – Ты должен понять, что все эти интрижки ― не более чем баловство. За ними не стоит ничего серьёзного. Ой, ёй. – Все!? ВСЕ эти интрижки? То есть Алина ещё и не первая!? И сколько лет ты уже такой ходок?! – Подбирай выражения. – Ради чего? Чтоб тебя совесть не грызла за ложь? Хотя та тебя и не грызёт, судя по всему. – Это не ложь. Это выплеск эмоций и снятие напряжения. Я люблю твою мать и уходить от неё не собираюсь. Пф-ф. Всего-то. – Тю, всего-то? ― хм, мы с Булатом, кажется, одинаково мыслим. ― Любишь, но потрахиваешь других. – Сын, держи себя в руках. Иначе после пожалеешь. – Пожалею о чём? О том, что пришёл в неподходящее время? Или о том, что мой отец… Безошибочно улавливаю в его повысившемся тоне предвестники беды. Понимаю, что не стоит этого делать, но всё равно срываюсь в коридор, попадая в поле их зрения. Николай Григорьевич раздосадован. Свидетелей он точно не планировал. Для того и пришёл к сыну лично. – Простите, ― мне хоть и неловко, но при моём появлении, во всяком случае, накал страстей начинает спадать. Потому что новая драка уже витала в воздухе, это даже через стенку ощущалось. – Поговорим позже. Когда будешь один, ― откуда-то резко берётся сухой деловой тон. Будто не с родным человеком разговаривают, а с рядовым сотрудником. – Ещё вчера закончили, ― Булат привлекает меня к себе, сжимая ладонь. Даёт понять, что я не лишняя? ― Дальше разговаривать будешь уже не со мной. – Не руби с плеча. Неужели действительно хочешь разбить матери сердце? Как потом в глаза ей смотреть будешь? – Ты же как-то смотришь. Николай Григорьевич хочет что-то сказать, ответить на колкость, но решает не унижаться в моём присутствии и вместо этого просто уходит. Даже дверь за собой не закрывает. Казалось бы, должно хоть немного стать легче, но нифига. Воздух всё такой же вязкий и густой, как кисельная масса. – Извини. Мне не стоило высовываться, но вы же друг дружку попереубивали бы, ― первой подаю я голос, на что меня молча сгребают, прижимая к себе. Ого. Как же у него бешено долбит сердце. Страшно даже представить, какие бесы сейчас резвятся в блондинистой голове. ― Может, правда не стоит пока рассказывать? ― осторожно замечаю, поглаживая его по вздымающейся грудной клетке. ― Дай отцу возможность самому сознаться. Лучше ведь, если она узнает всё напрямую, а не от посредника. – Он не признается. Ты его не знаешь. – А ты сам-то готов? – Нет. Но молчать не могу. Ты бы смогла врать и улыбаться как ни в чём не бывало, узнай, что твой… ― он не договаривает. Да и не надо. Меня передёргивает от одной только мысли о подобном. Предугадать собственную реакцию пусть и сложно, но в данном случае ответ однозначный. – Нет. Не смогла бы. – Вот и я о том же. Ну… Давай поищем и что-то хорошее: теперь ты точно можешь не беспокоиться по поводу меня и Алины, ― такая горькая усмешка. – В каком плане? – Моя брезгливость вышла на новый уровень. Настолько б/ушный товар меня уже точно не заинтересует. Да уж. Нет худа без добра, что называется. *** Само собой, вся романтика, что ещё как-то назревала, обрубилась нам на корню. Поэтому остаток дня мы просто проводим вместе. Ничего особо не делая. Так, блуждаем с квартиры на квартиру: то у него сидим, то у меня. Обед готовим. Едим. И уже под вечер тупо валяемся в моей комнате. Прихваченная Арти, чтобы не оставалась в одиночестве, растянулась довольной колбаской рядом. Зевс неодобрительно наблюдает за наглой гостьей, сидя в, на всякий случай, запертой клетке. Все в сборе. Не считая Лизки. У той, как и положено девушке в активном поиске, личная жизнь бьёт ключом и катастрофически не хватает часов в сутках. Мы хоть и списывались, но я так особо и не поняла ― куда она укатила после работы и с кем. Впрочем, догадываюсь, с кем. Я настолько закопалась в устройстве личной жизни, что даже не удосужилась спросить: как там у них дела с Ильдаром. – О, тест на совместимость. Давай пройдём? ― оживает Булат, единолично занявший мои подушки. Обалдеть, конечно. Могла ли я подумать, что эта персона, после всех его выходок, настолько органично будет смотреться в моей обстановке? И что более важно: что у меня больше не возникнет желания вышвырнуть наглую моську вон? Отрываюсь от подготовки темы для следующего эфира. Слушатели любят слышать информацию, которую, возможно, не услышат в другом месте. Будь то поп-культура, факты из истории музыки или просто что-то необычное. Поэтому надо быть во всеоружии. У меня для этого специальный блокнотик даже заведён. Плюс я подписана на тьма тьмущую всяких пабликов в телеге и перед сном их стабильно мониторю, чтоб быть в курсе событий. Без присутствия в соцсетях никуда. Мнимая эрудиция ― наше всё. – Спорим, он мне не понравится? – Да не, прикольная штука, ― закинув ногу на ногу, забавно покачивает он пяткой в такт хвосту Артемиды. Которая следит за мельтешением слишком уж пристально. Чую, будет кусь. ― Вопрос первый: насколько вы раскрепощены в сексе? От одного до десяти. Приехали. – Следующий. – Эм, ладно. Какая ваша любимая сексуальная поза? – Дальше. – Готовы ли вы к сексуальным экспериментам? – Что у тебя за совместимость там такая? – В смысле, какая? Сексуальная. – А ну дай сюда, ― чуя подвох, отбираю у него один из тех дамских журнальчиков, который систер берёт не пойми откуда ради пробников, а потом разбрасывает макулатуру по всему дому. ― "Восемь стереотипов о депиляции бритвой, которые уже устарели"? ― никаких тестов ни на какую совместимость там рядом не валялось. Специально даже пробегаюсь наискосок по содержанию. – Какая депиляция? Впервые слышу. Не было её там, это подстава! ― хохочет Калинин, но хохочет вяло. Наигранно. Кривая попытка показать, что всё у него прекрасно. Только я же вижу, как он загоняется весь день. А чем помочь ― не знаю. Наверное, ничем и нельзя. Поэтому я просто… есть. Вряд ли ему от этого легче, но что могу, уж извините. И даже, широким жестом доверия, разрешаю остаться ему у себя на ночь. Так и спим: в обнимку, но без продолжения. Что очень приятно, к слову. Как и просыпаться не одной. Приятно и необычно. А столько впечатлений! Ну ё-маё! Спящий парень в одних боксерах, ещё и так приятно пахнущий. Укутывающий тебя своим теплом и приобнимающий во сне ― попробуй встать утром по будильнику, добровольно лишая себя такой блажи. Хотя, вообще-то, Булат просил разбудить его. Он так-то собирался подвезти меня, но ночь у него прошла неспокойно. Мало того, что поздно заснул, так ещё и метался по кровати как загнанный зверёк. Поэтому решаю не возводить в квадрат число хмурых лиц и чешу на остановку одна. Блин, скейт опять забрать забыла. Без него тяжко. С ним и быстрее получается, и бюджетная зарядка получается. Успеваешь попутно взбодриться. А так клюю носом всю дорогу, но после купленного возле метро кофе всё же немного прочухиваюсь. В конечном итоге к главному офису подхожу почти даже бодрая и собирающая со всех закоулков позитивный настрой. Пока меня не огорошивают новостью. – Ты уволена. – Это прикол? – Сорри, ― Вадик лишь пожимает плечами. ― На тебя нажаловались. Велели убрать из радиоэфира или засыпят судебными исками. – На что нажаловались?! – Да понятия не имею. У начальства спроси. Мне лишь просили передать, чтоб ты зашла в отдел кадров, заявление по собственному написала. Тихонечко сползаю по стенке, ловя поплывшие перед глазами круги. В смысле, уволена? Кто нажаловался? За что? Я стараюсь тщательно фильтровать всё, что говорю, придерживаясь золотого правила: "никогда не апеллируй своим личным мнением. У тебя его нет. У тебя есть исключительно предоставляемые данные". Поэтому точно не могла брякнуть чего-то такого, за что бы на меня взъелись. А тут вот так просто: уволена. Да ну нет, бред какой-то. Не бред. Меня реально заставляют писать заявление, толком не вдаваясь в подробности. Мало того, что сами никаких аргументированных оснований дать не могут, так и на все наводящие вопросы юлят, наводя тумана. Мол, есть приказ вышестоящего руководства и баста, нам не докладываются. И ты делай, что велят. После заедешь за трудовой и расчётным листом. Две положенных недели отработки тоже будут внесены в оплату, но на эфир тебя больше не посадят. Собирай манатки и чеши отсюда. Тчк. В полнейшей прострации выхожу обратно на улицу, оставляя шлагбаум и пропускной пункт позади. Состояние ― будто мешком картошки шарахнули по затылку и сверху ещё наковальню сбросили. Как в мультиках. Адекватное рекомендательное письмо мне хоть и пообещали, чтобы было проще устроиться в другое место, но разъедающая как кислота обида от этого приятнее не становится. Челюсть ходуном ходит, в глазах щиплет, носом шмыгаю, но плакать себе не позволяю. Вот до дома доберусь и ка-ак разрыдаюсь… – Эй, безработная! Подбросить? ― в сантиметрах от моих ног, едва не отдавив их, тормозит красный кабриолет, за рулём которого с видом королевы восседает… Да, она самая. Малиновская. Ещё и так пренебрежительно взирает на меня поверх солнцезащитных очков. Безработная? Ей-то откуда… Всё. Кажись, поняла, откуда у моего увольнения ноги растут. Длинные такие. Модельные.