Глава 11

Глава 11

Мы едем в полном молчании. Макс сидит сзади, уставившись в окно. Я периодически ловлю его отражение в зеркале: сжатые губы, взгляд пустой, будто он где‑то далеко. Сола рядом со мной, на пассажирском сиденье, вся напряжённая, как струна. То и дело бросает короткие взгляды то на сына, то на меня.

Я веду машину, но чувствую, как внутри всё кипит. Сын. У меня есть сын. И вот он, сзади. Живой, настоящий. Пацан, который волею судьбы залез именно в мою тачку. Которого я привёз к себе в офис, даже не подозревая, что это мой ребёнок.

Пальцы сжимают руль до побелевших костяшек. В голове хаос: злость на Солу, или Аглаю, за то, что скрыла, за то, что сбежала, за годы, которые мы потеряли, страх за Макса и… странное, непривычное чувство отцовства. Оно обрушивается на меня всей тяжестью, как бетонная плита. Я должен его защитить. Обязан. Любой ценой.

Пока Сола ещё сопротивлялась, стоя в кабинете, я успел пробить информацию о ней. Имея имя, фамилию и отчество, а ещё зная, чем занимается человек, можно многое узнать.

Зато теперь я понял, как она смогла скрыться так, что её никто особо и не видел в нашем городе. У неё есть брат, который и помог. Вот только сейчас этот мужик в больнице. Я пообещал Соле, что к нему приставят охрану.

А знакомый доктор приехал через полчаса в офис и осмотрел Макса. Он сам вернулся в кабинет, как дикий зверёк. Глаза горят обидой и непокорностью. И я его понимаю. Чувства у нас сейчас одинаковые.

А вот Грек подвизался, чтобы найти программиста, который собирал информацию по Рыжову и который исчез, судя по словам Солы. И пока он исследует флешку и раздаёт задания парням, я везу семью в дом, который недавно купил. И теперь я понимаю, зачем он мне был нужен такой большой.

— Приехали, — хрипло бросаю, сворачивая во двор своего дома.

Двухэтажный современный дом встречает нас тёмными окнами. Слишком большой для одного человека. Слишком пустой. Теперь всё изменится. Должно измениться.

Выхожу из машины, обхожу её и открываю дверь для Аглаи. Она медлит, смотрит настороженно. И я смотрю. Пытаюсь понять, почему именно её я столько лет вспоминал. Почему именно она так засела в душу, что не смогла испариться ни единая её черта.

Да потому что только у неё хватало смелости огрызаться, стоять на своём, даже когда почти ломалась. А я… как больной ублюдок смотрел на неё, пожирал каждую эмоцию и хотел ещё. И сейчас я вижу, как она сопротивляется. Но выхода у неё нет.

Сола она, или Аглая Соловьёва, мне побоку. Она мать моего сына, и сейчас она смотрит и на Макса, понимая, что если и сможет сбежать, то всё равно вернётся. Его она не оставит. А я больше не отпущу.

— Идём, — говорю жёстко, но в голосе проскальзывает предательская хрипотца. — Не бойся, я не трону ни его, ни тебя. Пока.

Макс вылезает сам, стоит, ссутулившись, и, как волчонок, осматривается. Сола выходит, и я, чтобы сдержать слово и не прикоснуться к ней, иду к Максу. Подхожу к нему вплотную и почему‑то сейчас вижу в нём Солу. Этот упрямый взгляд, который можно только по наследству получить.

Зараза, нужно налаживать контакт. Странно и дико, но рот открывать нужно. Что‑то подсказывает, что Макс не из тех, кто будет молча смотреть, что происходит.

— Послушай, — наклоняюсь к нему, стараясь говорить ровно. — Я понимаю, что для тебя это шок. Поверь, для меня тоже. — И мы одновременно с сыном переводим взгляд на застывшую Солу. — Но я не враг. Так что давай‑ка начнём всё исправлять.

Макс поднимает глаза, в которых столько боли и недоверия, что внутри всё переворачивается.

— Исправить? — голос у него срывается. — И как ты хочешь исправить то, что меня растили, говоря, что отец погиб? Или ты думаешь, что если привёз нас в свой крутой дом, то теперь мы должны быть тебе благодарны?

Аглая делает шаг вперёд, хочет что‑то сказать, но я останавливаю её взглядом. Это мой разговор. И здесь бабские уговоры не подойдут.

— Ну, «спасибо», я думаю, заслужил, — отвечаю тихо. — И давай на чистоту: если бы я не увёз тебя из того загородного клуба, тебя бы уже ещё раз отлупили.

Макс кривится и опускает голову. Отворачивается от меня. И даже в этом его действии я вижу свои черты. Сказать спасибо или попросить помощи — это же равносильно тому, чтобы признать себя слабым.

— Я не знал, Макс, — произношу медленно, чётко. Что‑то внутри подсказывает, что нужно по‑другому. — Если бы знал, что у меня растёт сын, никогда бы не оставил. Клянусь.

Макс вздрагивает от моих слов и всё же поднимает на меня глаза. Взгляд колючий, опасливый, но что‑то в нём меняется.

— Ладно, — бросает коротко. — Показывай, где тут можно… подумать.

— Весь дом в твоём распоряжении, — хмыкаю я и указываю рукой в сторону входа.

Слышу судорожный вздох Солы, но не останавливаюсь. Открываю дверь и сразу же включаю свет. Здесь ещё пусто. Из мебели самое необходимое есть, а больше мне и не нужно. Этот дом нужен был для того, чтобы было место для неофициальной обстановки. Теперь же это будет место, где я поставлю новую крепость.

— Располагайтесь. Комнаты наверху. Выбирайте любые. Кухня справа. На цокольном этаже есть тренажёрка с рингом, — и понимаю, что этими словами попадаю точно в цель.

— Ринг? Настоящий? — переспрашивает Макс уже с горящими глазами.

— Можешь сам проверить, — киваю в сторону длинного коридора, который уходит за лестницу. — За лестницей — дверь.

И вот сейчас я понимаю, что, как бы Макс ни злился, он всё равно бросает вопросительный взгляд на Солу. Она кивает ему несмело, и пацан срывается с места, будто только и ждал разрешения. И стоит ему только скрыться, как Сола наконец решается заговорить:

— Демид, я…

— Не сейчас, — обрываю её. — Сначала мне нужно выпить. Веришь, желание открутить тебе голову не стало меньше?

И нет бы увидеть в её взгляде раскаяние, но она всё равно смотрит на меня с вызовом и дерзостью.

Подхожу к бару, наливаю себе виски. Рука чуть дрожит — непривычное ощущение. Я привык контролировать всё, а сейчас чувствую себя так, будто стою на краю пропасти.

Но стоит мне обернуться, как Солы уже нет. Снова бежит. И от этого осознания приходит желание догнать, наказать. Хочу её до дикой боли в паху. А это плохо. Любой слабостью будут пользоваться. Максом уже воспользовались. И спасло его только то, что пацан явно дружит со спортом.

Но ладно, с Солой я поговорю потом. Наедине. Когда ночь будет тёмной, как и её желания. Не пришла бы, если бы не сын. Настолько противен был? Так зачем родила? Столько вопросов, что если я сейчас в них зароюсь, не смогу выбраться ещё долго. А голова нужна свежая и холодная.

Допиваю залпом виски, шумно выдыхаю и иду на цокольный этаж. Не могу объяснить себе, что происходит, но меня тянет к пацану. Стоит только спуститься, как отчётливо слышу серию ударов по груше. Секунда, и взгляд улавливает отточенные движения Макса. Стойка напряжённая, сам весь как один сплошной комок нервов. И это плохо. Что творится у него в башке, можно только догадываться. Но и оставлять не стоит.

— Ты слишком напряжён, — произношу чётко, и эхо разносит мои слова по залу. — Давай я помогу.

— Я сам, — огрызается Макс и снова наносит серию ударов.

Техника отличная, но он слишком мал для того, чтобы выстоять против взрослого мужика. Подхожу ближе и замечаю, как у Макса капли пота стекают по вискам и шее.

— Ты же понимаешь, что тебе невероятно повезло, что ты смог вырваться? — спрашиваю я. Что‑то подсказывает, что Максу нужно выговориться.

— Я бы их всех уложил, но это… — он поднимает на меня взгляд, и я вижу в нём растерянность и страх.

— Даже не сомневаюсь, — уверенно киваю ему и сам беру перчатки с крючка. — Но ты сделал правильно, что сбежал.

— Они обещали, что обидят маму, — с рыком добавляет Макс и снова наносит серию ударов. — Они говорили такое, что… — И тут Макс бьёт со всей силы и опускает руки, голову, плечи. — Только я мог её защитить.

Фиксирую перчатки и подхожу ко второй груше. Именно в этот момент я как никогда понимаю боль этого пацана. И понимаю, почему дрался. И синяк на половине лица понятен. Он спешил не свою шкуру спасти, а маму.

Бью по груше и мысленно задаю себе вопрос: а смог бы я вырастить его таким же?

— Ты молодец, — произношу чётко. — Но теперь у тебя есть я. Никогда не верил в судьбу, веришь? — хмыкаю я. — Но, вероятно, так было нужно, чтобы ты попал именно в мою машину, а я приехал именно в тот момент.

— Почему я должен тебе верить? — Макс спрашивает прямо, а я, как дебил, лыблюсь. И откуда в нём такие правильные вопросы возникают?

— Потому что я твой отец, — отвечаю просто. — И это больше не изменится. Что бы ни случилось, я теперь здесь. И я не уйду.

— А мама? Что с мамой будет? — спрашивает снова и смотрит прямо. — Мне ведь не пять. И я хочу понять, почему она ушла от тебя? Что ты сделал, что она даже не сказала обо мне?

В зале повисает тишина. Слышно только тиканье часов на стене и бешеный стук моего сердца.

— Ничего, — отвечаю, понимая, что это самый правильный ответ. — Я ничего не сделал. Ничего не говорил и ничего не обещал. А должен был землю рыть, когда твоя мама сбежала от меня.

Макс замирает. Он смотрит на меня слишком долго, а молчание между нами, хуже пропасти. Но большего я не могу сказать. Не этому пацану. Признать, что я просто до одури хотел его мать, но не думал о последствиях, не хватает совести. Оказывается, она у меня ещё не сдохла в агонии.

— Мама умеет нервы мотать, — наконец говорит Макс, и я замечаю несмелую улыбку на его лице. — Так дядя Дима говорит.

— Умеет, — согласно киваю я. — Но пускай это будет между нами. Твоей маме лучше не знать об этом.

Макс кивает, а я стягиваю одну перчатку и протягиваю ему руку. Он смотрит на неё несколько секунд, потом всё же вкладывает свою ладонь в мою. Рукопожатие крепкое, как у взрослого. И от этого простого действия что‑то меняется вокруг.

Сола снова появилась в моей жизни, когда вокруг одни шакалы подняли свои морды. Но сейчас я не просто буду решать все проблемы. Я их буду уничтожать на корню. Вот только я не ожидал, что всё завертится так быстро.