Глава 8

Я постепенно привыкала к жизни в лагере. Впрочем, она мало чем отличалась от жизни в деревне, разве что наличием бесплодных земель и черных кровожадных тварей. К счастью, лично меня не касалось ни то, ни другое — после своего бесславного побега я больше не выходила за купол. Не было необходимости, да и желания тоже. Мое дело — работать на кухне, добросовестно выполнять свои обязанности, а уж никак не мечом на передовой махать, да по черным болотам ползать. Наверное, поэтому мне было не страшно в Дестине. Совсем.

Все вошло в колею, ровную, без взлетов и падений. Я просто жила. И, как ни странно, получала от этого удовольствие. Меня уже не пугало серое небо, злые завывания сирены, когда кто-то пытался прорваться под купол, мистер Розвел со своими нескончаемыми кастрюлями, маленькая комната на двоих с джинном…сам джинн.

Во мне творилось что-то странное, когда он был рядом. Словно цветы в груди распускались — трепетные, белоснежные, как маевки, который в родных краях по весне все поля белым покрывалом укутывали.

Я с трепетом ждала Хельма с дежурств, была готова прыгать от радости, когда встречала его в столовой, а наши вечерние прогулки — были дороже всех сокровищ Туарии. Я искала его взглядом среди прохожих, и казалось, что без него время топчется на месте, а с ним — летит как ненормальное. Не знаю как, не знаю почему, но человек, которого я возненавидела с первого взгляда, внезапно стал дороже всех на свете. Это невозможно объяснить, трудно принять, но тем не менее, это так.

Он просто незаметно стал самым лучшим и самым близким.

Старшим братом, которого у меня никогда не было. Да, именно так. Просто старший брат, который обо мне заботится, рядом с которым чувствуешь себя уверенно, как за каменной стеной, и хочется улыбаться. Вот и все, а все эти маевки, цветущие в душе — просто глупости.

Мне приходилось повторять себе это по сто раз в день, чтобы хоть как-то держаться на плаву и окончательно не потерять голову. Потому что Хельм, как и подобало старшему брату в мою сторону смотрел исключительно без интереса. Я для него была другом, младшей сестрой, которую нужно оберегать, кем угодно, но только не девушкой.

Мысль о том, что я ему не нравлюсь, донимала меня все больше и больше.

Я ведь не дурнушка — в деревне у меня были ухажеры, таскавшие охапками полевые цветы, которыми меня потом бабка по огороду и гоняла, словно грязным веником, да и в Дестине молодые маги заигрывали и приглашали прогуляться. А он…

Может, ему просто рыжие не нравятся? Или я в его глазах все та же зареванная невольница, которую при первом удобном случае надо отпустить?

Я не знала, не понимала. Иногда чертовски сильно хотелось, чтобы он взглянул иначе. Ловила его взгляд, неумело пыталась понравиться, но все в пустую. Хельм меня не видел. Вернее видел, с удовольствием проводил с мной время, но как девушку не воспринимал. Хоть ты тресни. И злиться не на кого, разве что на себя, за то, что позволила всяким глупостям прорасти глубоко вглубь себя.

— Опять дежуришь? — протянула разочаровано, когда поздно вечером вместо того, чтобы лечь спать Хельм снова начал собираться.

— Угу, — только и буркнул он. Раздраженно как-то, невесело, устало.

— Мне кажется, другие дежурят меньше, — робко подала голос, всеми силами пытаясь сдержать обиду. Да и на что обижаться? Он воин, а не нянька для маленьких глупых девочек. Делает то, что должен. Молодец. Но как же мне не нравилось, когда он уходил, вот так, на ночь глядя. Сердце было не на месте, и тревога в сон просачивалась, заставляя просыпаться через каждые полчаса.

— Я на добровольных началах. Сам вызвался.

— Почему?

— Потому, — ответил коротко и отвернулся.

Я ничего не поняла и притихла. Что-то с ним было не так, что-то тревожило жизнерадостного джинна, но он не хотел об этом говорить. Отводил глаза, когда спрашивала, менял тему разговора, отшучивался. Но я-то видела, как в темных глазах струится непонятная тоска.

— Хельм, — позвала робко, когда он уже стоял на пороге, и какая-то секунда отделяла от того момента, когда он скроется за дверью.

— Что? — он обернулся через плечо, зацепившись за меня напряженным взглядом.

— Ты там осторожнее, ладно?

Хельм усмехнулся, с изрядной долей иронии и даже со злостью. И не понятно, кому эта злость предназначалась.

— Не переживай. Не пропаду, — сказал и ушел, а я снова осталась одна.

Сна не было ни в одном глазу, поэтому я достала с полки новую книгу, которую джинн принес мне из библиотеки, зажгла лампу рядом с кроватью и забралась под одеяло.

С пожелтевших страниц на меня смотрели черные твари: маленькие злобные мильганы с десятками щупалец, похожих на лоснящихся червей, прядильщики, двухголовые ацлеоны и плоские, словно блюдо, щитовики. Жуть, но я сама попросила такую книгу. Раз моя жизнь теперь проходила рядом с Барьером, неплохо бы узнать, что за обитатели притаились возле него. Сомневаюсь, конечно, что окажись я за защитным куполом в окружении монстров, начну их рассматривать и определять, кто к какому виду относится, но для общего развития все равно не помешает.

Я листала страницы и приходила в ужас от одних картинок, а ведь где-то там, в ночной тьме защитники лагеря прямо сейчас несут дозор, защищают Дестину, да и всю Туарию. Страшно, аж до дрожи.

Черный дракон урчал как большой сытый кот, вытягивал лапы, поднимал крылья, а потом и вовсе завалился на бок, подставляя серое пузо под жесткую щетку, которой Хельм чистил ему бока.

Я не знала куда смотреть, то ли на дракона, от вида которого дух захватывало, то ли на обнаженного по пояс мужчину, от которого захватывало все остальное. Аж во рту пересохло, когда видела, как под смуглой кожей тугие мышцы перекатываются. Жадно ловила его движения: плавные, без суеты, уверенные, сильные, и была готова урчать не хуже дракона.

— Нравится, морда зубастая? — засмеялся джинн, проведя по гребню вдоль шеи, — еще как нравится.

Лифар заурчал еще громче, блаженно прикрыв глаза и выпуская клубы светлого дыма, а на его морде появилось выражение глубочайшего удовлетворения. Ну точно котяра! У нас в деревне рыжий был — как начнешь за ухом чесать, так замурлычет, затарахтит и лапами тут же месить начинает.

— Хочешь попробовать? — с улыбкой на губах поинтересовался джинн.

Я подобрала слюни, с трудом справилась с блаженной комой и покачала головой:

— Не думаю, что он мне такую фамильярность позволит.

Лифар приоткрыл один глаз и грозно заворчал. Прозвучало это, как «заканчивай болтать, несчастная, и займись делом. Видишь, дракон нечесаный лежит».

— Думаю, он не против. Иди сюда.

Я пролезла под жердью и подошла ближе к хозяину. Он дал мне грубую щетку— дерюжку, которой запросто мясо до костей можно снять:

— Вот здесь давай, — взял меня за руку и положил ее на шею дракону.

Я чуть не задохнулась. Кожа от его беспечного прикосновения почти запылала. Хотелось отдернуть руку и вообще не отойти от него подальше, но я продолжала стоять, куцыми нервными движениями елозя по шее дракона. Хельм, как назло, остался рядом. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своей макушке.

— Не бойся, жми сильнее. Вот так, — снова перехватил мое запястье, и надавил, широким жестом проводя по чешуе, — у него шкура такая, что захочешь — не пробьешь.

О, Боги, дайте мне сил! Джинн ненароком коснулся меня плечом и даже не заметил этого, а у меня ноги стали ватные, и перед глазами начали танцевать лютики-ромашки.

— Так уж и не пробьешь? — спросила хрипло. Дыхания не хватало.

— Сама смотри, — костяшками постучал по пластине, — как камень. Единственное уязвимое место — крылья. Видишь, вот здесь под крылом, чешуйки мелкие, гибкие.

Я ни черта не видела. Все мои силы уходили на то, чтобы не упасть — проклятые ноги дрожали все сильнее и сильнее, а уж какие там у дракона чешуйки меня вообще не волновало.

К счастью, он отвлекся и отошел от меня, чтобы почистить длинный, увенчанный шипами драконий хвост. Я смогла вздохнуть и дурман в голове потихоньку начал рассеиваться.

Лифар блаженно сопел и слегка поворачивал шею, подставляя под щетку то одно место, то другое. Я терла обеими руками, нажимая изо всех сил, и вскоре взмокла как мышь. Погода сегодня как специально стояла жаркая, душная, ни единого шевеления ветерка. По спине катились крупные капли пота, непокорные рыжие пряди, вырвавшиеся из строгого пучка, липли к шее и к лицу, то и дело приходилось их сдувать, заправлять за ухо.

— Жарко, да? — усмехнулся джинн, и от этого вопроса мне стало еще жарче.

Да что за напасть???

— Нормально, — процедила сквозь зубы, молясь, чтобы он не подходил ближе.

— Сейчас с него пыли столько насыплется, что потом неделю на зубах скрипеть будет, — Хельм, похоже, совершенно не замечал того, как меня крутит рядом с ним. Все такой же бодрый, веселый, а я была как натянутая струна. Тронь и оборвется.

— Ничего. Сегодня в бане женский день, — произнесла отстраненно, вычесывая пыль из стыка между пластинами.

— Счастливая. А мне опять в бочке за домом отмываться, — с наигранной печалью вздохнул он, — чего только не сделаешь ряди зубастого.

Дракон фыркнул и ударил хвостом по земле, поднимая новые клубы пыли.

— Да чешу я, чешу. Вот наглец!

Мы провозились с ящером почти до самого ужина. Отчистили его, оттерли, так что он даже сверкать начал. После этого усталые, но довольные поплелись домой.

— Как тебе денек? Наверное, не думала, что выходной придется потратить на такую грязную работу?

— Нормальная работа. Мне даже понравилось.

— Не то, что на кухне? — хитро посмотрел в мою сторону.

— И на кухне мне нравится, — пожала плечами. Мне вообще все нравилось. От и до, я только стеснялась об этом говорить, предпочитая просто отмалчиваться и делать свое дело.

— Мне кажется, тебе и в Ралессе понравится, — внезапно выдал Хельм.

От неожиданности я остановилась и подозрительно переспросила:

— В Ралессе?

— Да.

Нахмурилась еще сильнее, не понимая, куда он клонит.

— Я долго думал, и кажется нашел выход из нашей непростой ситуации.

— Какой выход? — уточнила осторожно.

— Тебе ведь некуда идти? Верно? Если, конечно, ты не хочешь вернуться к дорогим родственникам?

— Упаси Боже.

— Вот и я так подумал. Но держать тебя в невольницах нечестно и неправильно.

Почему? Я свыклась со своим статусом. Он мне не мешал. А еще я категорически не хотела ничего менять.

— Да ничего…

— Я придумал, как нам быть, — он перебил меня на полуслове, и на его лице расцвела озорная мальчишечья улыбка.

— И как же?

— Через пару недель сюда прибудут мои хорошие друзья, я попрошу их забрать тебя в Восточную столицу.

У меня заломило где-то в висках.

— Зачем?

— Как зачем? Тебя пристроят во дворце, дадут работу. Начнешь, наконец, нормальную жизнь.

Меня и эта жизнь вполне устраивала, но джинн похоже считал иначе.

— Если не хочешь в Ралесс, можем отправить тебя в Хамфбор. Там еще круче.  Императорская резиденция, как никак.

— Да кто же меня туда возьмет? Я же деревенщина неотесаная, — я попыталась протестовать. Вышло слабо и неубедительно.

— Так вот друзья приедут, с ними и договоримся.

— Можно подумать, твоим друзьям такое под силу.

Хельм ухмыльнулся:

— Вполне. Один из них — сынок наместника, другой — отпрыск императора. Выбирай кого хочешь. А еще есть Ксанка — эта вообще рогом любую стену прошибет, но устроит все в лучшем свете. Так что не горюй. Свобода уже не за горами.

Я и не думала горевать. Вот до этого самого момента.

Не знаю, на что рассчитывал джинн, сообщая мне такие новости, но с радостью он явно просчитался. Потому что не надо мне никакой свободы и никаких дворцов, я здесь хочу остаться, с ним.

Но у Хельма были свои планы — он вознамерился во что бы то ни стало меня освободить и вытолкать в хорошую жизнь. Ему и невдомек, что я, не глядя променяю все дворцы мира на нашу с ним скромную комнату.

Он хотел как лучше, заботился обо мне, а мне было страшно и горько. Потому что стоит только ему произнести заветное слово «свободна», как меня тут же вышвырнут из Дестины, без права возвращения. Я не маг, не целитель, не воин, просто посудомойка — лагерь прекрасно обойдется без меня, а вот я без Хельма — нет.

* * *

Джинн так и не понял почему я расстроилась, даже не заметил. Всю дорогу до дома он рассказывал о том, как здорово в больших городах. По его словам, в Ралессе — светло и много места, в Хамфборе кругом золото и роскошь. Я рассеяно кивала, улыбалась невпопад, а про себя с ужасом думала о предстоящих переменах. Так страшно мне не было даже на торгах. Его друзья, о которых он отзывался с большой теплотой, представлялись мне огнедышащими чудовищами, посягающими на мой маленький, едва устоявшийся мирок.

— Так что жди, Киара, — Хельм самодовольно улыбался, не понимая, что его радость ранит меня во сто крат сильнее самого острого кинжала.

— Жду, — отозвалась бесцветно.

— Ну что ты грустная какая. Время пролетит — даже не заметишь, — утешающе меня приобнял, а я доверчиво уткнулась ему в плечо, пытаясь справиться с внезапно подкатившими слезами.

Время пролетит — и не заметишь…

Мне наоборот хотелось, чтобы оно остановилось, замерло на этом моменте, позволив мне и дальше чувствовать тепло его рук.

Мне казалось, что я насквозь провоняла драконом, поэтому едва зайдя домой, я собрала вещи и отправилась в баню.

Обычно я устраивалась в дальней части помывочной, в самом углу, там, где две лавки стояли углом, и тусклый свет из мутных окон, прорубленных под самым потолком, неспешно скользил по медным тазам. От остального помещения этот закуток был укрыт выступом стены, поэтому создавалось ощущение уединенного уголка, и можно было спрятаться от любопытных взглядов. К сожалению, сегодня там было занято. Пожилая, излишне полная женщина, управляющая библиотекой, устроилась на моей любимой лавке и обстоятельно, не торопясь, себя намыливала.

Ее звали Тианой, и на первый взгляд она совершенно не подходила для жизни в военном лагере. Неспешная, немного рассеянная, с трудом поднимающаяся на пять ступеней по лестнице в столовую. Впервые увидев ее, я пришла в искреннее недоумение. Как ее могли оставить в Дестине? А потом Хельм рассказал мне, что у нее редчайший дар — считывать память земли, и именно благодаря Тиане в лагере были точнейшие карты. Она обновляла их каждую неделю, добавляя новые черные пятна, помечая трещины, прорывы, обвалы на склонах гор. А еще у нее была уникальная память — все книги, которые хранились в нашей маленькой библиотеке, она знала наизусть. Поэтому, когда кому-то срочно была нужна информация, он шел на поклон к толстой Тиане и просил помочь.

Я выбрала место поближе к бакам, в которых стояла горячая вода. Под ними пылал усмиренный огонь, созданный кем-то из огненных магов. Он грел чаны и не гас, если на него попадала вода, и не обжигал, если кто-то случайно к нему прикасался.

Разложила свои банные сокровища — розовую мочалку, кусок душистого мыла и пенный отвар для волос. Все это мне подарил Хельм. Как и большое бежевое полотенце, такое мягкое, что казалось, будто оно соткано из облака. Я такой роскоши отродясь в руках не держала — в деревне у меня был кусок холстины, настолько застиранный, что на просвет был похож на решето.

Я сходила за горячей водой и, с трудом дотащив полный таз, приступила к мытью. Мылилась, с удовольствием щурясь и вдыхая земляничный аромат, смывалась и снова мылилась, до тех пор, пока кожа не начала скрипеть. Потом принялась за волосы. Разобрать рыжие длинные косы было не так-то просто, но я не сдавалась, освобождала прядку за прядкой, причесывала пальцами, бережно разглаживала.

Людей в бане было мало. Кроме меня и толстой Тианы — только парочка магичек, да повариха. Поэтому очереди возле котлов не было, да и в парной мне удалось посидеть подольше, с таким паром как я любила — легким и некусачим. Один ковшик отвара череды на камни плеснула и забралась повыше, прихватив с собой колючий веник. Отшлепала себя хорошенько, запыхалась и только после этого вышла из парной в помывочную.

Пока я парилась, народу стало больше. Пришли молодые целительницы, среди которых я тут же приметила высокую Марьяну. Она единственная при моем появлении недовольно сморщилась, будто незрелых ягод в род набрала, и отвернулась. То же мне королева. Как говорила моя бабка: в бане все равны, что прачка, что королева, и под любой даже самой красивой юбкой скрывается обычный зад.

Ее подружки, наоборот, помахали мне рукой:

— Как жизнь, Киара? Розвел дал тебе выходной?

— Да, — испытывая легкое смятение из-за собственной наготы, я подошла к ближе и потянулась за ковшом. После парной хотелось окатиться и еще раз намылиться.

— Какая ты худенькая, — совсем бесхитростно произнесла Катя, рассматривая мое тело. — а ноги какие длинные!

Я засмущалась:

— Ерунда.

— Разве это ерунда? Это счастье! Ты вон какая ладненька, красивая, а я похожа на беременного шмеля.

— А я на криволапую собачонку, — подхватила ее подруга.

Девчонки рассмеялись, и я вместе с ними. Одна только Марьяна не улыбалась. Повернулась ко мне, дотошным взглядом прошлась с головы до пят и обратно, и снисходительно фыркнула:

— К счастью, далеко не всем нравятся тощие палки. У некоторых выпирающие ребра и острые коленки не вызывают ничего кроме жалости и желания накормить, — она встала так, что все ее перегибы бросались в глаза — пышная грудь, крутые бедра и узкая, как у осы, талия.

— Я вообще не понимаю, о чем ты, — нахмурилась я и с трудом опрокинула на себя полный таз теплой воды, смывая остатки пены.

— Не понимаешь? — снова самодовольная усмешка и победный блеск в глазах, — ну-ну. Не понимай дальше.

Марьяна глянула на меня, как не сельскую дурочку, тихо рассмеялась и, прихватив свеженький веничек, пошла в парную, где уже скрылись остальные лекарки.

Я провожала ее растерянным взглядом и никак не могла взять в толк, зачем нужен был этот разговор и о какой жалости шла речь.

* * *

На день рождения Яры мы всей кухней решили приготовить сюрприз. Альма, как самая близкая подруга именинницы, провела кропотливую партизанскую работу, и потихоньку выяснила, что же ей нравится, и мы начали готовиться: кто-то платок вышивал, кто-то картину дома писал.

Я плела пестрый лариат, похожий на чешую солнечной змейки. Раньше, когда еще не попала в невольничий переплет, у меня получались очень красивые и аккуратные украшения — все деревенские девчонки ко мне бегали, кто за браслетиком, кто за бусами. Поэтому я выпросила у джинна целую россыпь цветного бисера и с удовольствием принялась за работу. Он только посмеивался, когда приходил поздно вечером и видел, как я сижу, склонившись над столом, и подбираю бусинки, высунув язык от усердия.

Даже мистер Розвел присоединился к нашей авантюре и с предвкушением потирал руки — ведь ему предстояло готовить не привычные солдатские харчи, а самый настоящий торт! С воздушным бисквитом, кремом и прослойками из малинового желе. Осталось только дождаться, когда на кануне праздника все отужинают — тогда можно будет закрыть кухню и приступить к подготовке.

Моя солнечная змейка из бисера была готова в срок. Я приделала последние бусинки, крючочек, петельку, и, положив под свет, любовалась своей работой. Хорошо получилось — ровно, аккуратно. Змейка, как живая! Осталось только запаковать в бумагу и ленточкой перевязать.

— Киара! — горсть мелких камушков треснула по стеклу и с бойким перестуком покатилась по жестяному отливу.

Я подскочила, едва не просыпав остатки бисера на пол, и бросилась к окну.

Внизу меня поджидала Альма:

— Все разошлись! Кухня закрыта! Можно начинать, — крикнула она и нетерпеливо помахала рукой.

— Бегу! — я торопливо сунула в мешочек и подарок, и ленточку с бумагой — запакую на месте. Потом нацарапала на клочке записку Хельму, который, как всегда, ушел на дежурство, и выскочила на улицу.

— Давай скорее! Мистер Розвел уже начал, — она схватила меня за руку, едва я выскочила на крыльцо, — я хочу увидеть, как он приготовит крем!!! Бежим!

И мы припустили со всех ног, не обращая внимания на проходящих мимо бравых вояк.

На крыльце пришлось притормозить. Заперто! Альма тут же заковыристо постучала по деревянному косяку, отбивая странный ритм, и когда с другой стороны раздалось приглушенное «пароль?», бодро выкрикнула:

— Сахарные бублики!

Дверь со щелчком отворилась, и нас буквально за шкирку затащили в образовавшийся просвет.

— Кто там? — тут же раздался требовательный голос Розвела.

— Свои! — маленький щербатый Рон окинул нас оценивающим взглядом и поспешил на кухню.

— Вот дурак! — беззлобно прошипела Альма, — развел тут игры партизанские!

Ну кухне уже во всю шла работа. Наша маленькая команда — главный повар, пяток поварят, трое помощников, да мы с Альмой — все столпились возле большого круглого стола, на котором Розвел показывал самое настоящее волшебство. Он сбивал белки в крепкую пену, похожую на купола колокольни, разливал по поддонам нежное тесто, готовил сахарную пропитку и раскладывал ягоды красивыми завитками.

— У меня на родине такие торты считаются пустяковым делом, — немного хвастливо поведал он, когда угощение было полностью готово — три бисквитных слоя, промазанных нежнейшим кремом, и все это залито шоколадной глазурью, — мы такое ляпали каждый день, просто так, вместо хлеба.

— У вас там, наверное, все толстые, как бочки, — выдала Альма, и все рассмеялись.

— В меру упитанные, — Розвел не рассердился. Он хоть и пытался сделать вид, что все происходящее в порядке вещей и ни капли его не волнует, но довольный блеск в глазах портил всю маскировку. От приятной работы и целого вороха похвалы главный повар светился как начищенный пятак. Аж колпак залихватски на бок съехал.

Мы смеялись, болтали, как галчата подъедали крошки, да обрезки после коржей. Пока остальные чуть ли не в драку делили ковшик из-под крема, я утащила остатки ягод и с блаженным урчанием запихала их в рот.

Какой чудесный день!

Оставалось только все красиво расставить, чтобы завтра утром, когда Яра приедет на смену, сделать ей сюрприз. Для этих целей была приспособлена маленькая подсобная комната — мужчины перенесли туда стол, в центр был водружен торт, пока накрытый блестящим колпаком, по краям — наши подарки.

— Ну все! Теперь по домам! — скомандовал повар, когда все было готово, — завтра, чтобы все были как штык на работе! На полчаса раньше!

С чувством глубочайшего удовлетворения все начали расходиться по домам.

До первого переулка мы с Альмой дошли вместе, потом она свернула налево, а я на право и побрела дальше одна.

На Дестину уже обрушилась серая ночь, и улицы опустели. Те, кто дежурил — добросовестно несли вахту, а те, кому повезло отдыхать — уже спали. Только один раз мне на пути попался патрульный — молодой парень с глазами, цвета северного льда. Маг.

— И кто это у нас тут бродит? — спросил он грозно, но в глазах смешинки плясали.

— Это я, — просто улыбнулась, подходя ближе к нему.

— Чего тебе не спится?

— По делам ходила, — произнесла загадочно. Стоило только вспомнить сюрприз, который мы приготовили для Яры, тотчас хотелось поделиться своей радостью с остальными, но я сдержалась — мистер Розвел строго-настрого запретил рассказывать о наших проделках.

— Давай провожу.

— Не надо. Тут осталось-то полторы улицы, — беспечно отмахнулась от него. Уж чего-чего, а темноты я не боялась.

— Добежишь?

— Добегу, — уверенно кивнула и, помахав ему рукой, поспешила домой.

Интересно, Хельм уже пришел или только под утро явится?

Чтобы не делать крюк, я решила срезать путь и пройти не через площадь, как это делала обычно, а дворами, через район целителей. Проскочила в узкий проход между двумя одноэтажными домами и знакомыми улочками поспешила домой, еще не догадываясь чем закончится эта ночная прогулка.

Когда из ближайшего окна раздался приглушенный мужской смех, я сбилась с шага, остановилась и прислушалась. Что-то кольнуло, дрогнуло где-то под коленками. Смех повторился — густой, низкий, с теми самыми бархатными нотками… По спине холодной волной мурашек прокатилось узнавание. Это же...

— Хельм! — раздался визгливый наигранно возмущенный женский голос, подтверждая мою догадку.

Ноги приросли к земле, я замерла, превратившись в каменное изваяние, и могла даже рукой пошевелить.

Это что за дежурство такое? В чужом доме, ночью…с женщиной?

Смех повторился. Кому-то сейчас было очень весело, чего не скажешь обо мне.

Надо уходить, пока не заметили, но вместо этого я, задерживая дыхание и боясь даже пикнуть, подступила ближе к окну, из которого лился приглушенный свет, и осторожно заглянула внутрь. Сердце грохотало так громко, что оставалось только удивляться, как его не слышит парочка, устроившаяся в широком кресле.

Хельм сидел, привалившись к спинке, а на коленях, лицом к нему устроилась Марьяна, в одной коротенькой ночной сорочке, ничего не скрывающей от посторонних взглядов.  Рубашка на джине была небрежно расстегнула, и лекарка, ничуть не смущаясь, водила пальцем по широкой груди, в то время как его руки сминали девичью талию.  Они были так заняты друг другом, что не заметили, как я тихой тенью скользнула от окна. Отступила во мрак, попятилась и, едва не споткнувшись, юркнула за угол дома.

В груди так давило, что не вдохнуть. Больно. Словно мильган оплел меня своими щупальцами и рвет тело в клочья. Зато теперь я поняла, и причину частых дежурств, и о какой жалости говорила Марьяна в бане, и почему я его не интересовала.

На глаза навернулись слезы. Дикие, злые, полные обиды и ревности.

Я развернулась, подхватила подол и со всех ног побежала домой, мечтая оказаться как можно дальше от этого проклятого окна, и парочки, которой нет до меня никакого дела.

Ворвавшись в комнату, я плюхнулась на кровать, ткнулась лицом в подушку и заревела. Громко, в голос, с всхлипами и завываниями.

Столько лет прожила, и даже не догадывалась, что может быть так больно из-за другого человека.

Мне хотелось кричать, что он гад, сволочь, мерзавец… Но ведь это не так…

Хельм никогда ничего мне не обещал, не пудрил мозги, да и вообще вел себя максимально отстраненно, так что даже при огромном желании нельзя в его отношении ко мне нельзя было найти ничего личного и предосудительного, никаких намеков или обещаний.

Тогда почему душу нестерпимо крутило от разочарования и душило чувство, будто меня предали?