Глава 16

Александр

— Убиться — застрелиться…

С трудом переворачиваюсь на другой бок. Бутылку воды вижу, но тянуться за ней нет ни сил, ни желания. Стиснув зубы, поднимаюсь с кровати. Стоя я чувствую себя почти сносно, поэтому до ванной дохожу без проблем.

Горячие струи воды бьют по плечам, ползут по спине. В какой-то момент даже кажется, что становится легче. Но когда чищу зубы и склоняюсь над раковиной, боль стреляет по позвоночнику, заставляя вновь выпрямиться.

— Мой старшина мною гордился бы, — ворчу своему слегка побледневшему отражению.

Проблема усугубляется, когда начинаю одеваться. Рубашку надел, а вот брюки… Чтобы решиться и наклониться, даю себе пару секунд отдышаться. И все равно прорывается стон.

— Александр Юрьевич! — тут же слышится стук в дверь, и в проеме появляется всклокоченный парень. — Вы хорошо себя чувствуете?

О, явился. Переживает, что, если вдруг окочурюсь, некому будет платить ему такую зарплату. Только у меня так, наверное: в доме две горничные, в былые времена я так далеко не заходил, все было чинно, а толку? Все приходится делать самому. Вряд ли он мечтает застегнуть на мне брюки.

— Уйди, Емеля! — отсылаю его от греха подальше.

— Я Есений! — обиженно пыхтит он, натыкается на мой взгляд, и его будто ветром сдувает.

Ну что ж, похвально. В отличие от меня у него с чувством самосохранения все в порядке.

На то, чтобы застегнуть рубашку, сил не остается, и я оставляю ее на потом. Без брюк было бы не очень, этот вариант только для спальни. А так — без галстука и нараспашку сойдет.

Идти нормально, а вот спуск по лестнице снова дается с трудом. Ладно, главное — дожить до ближайшей аптеки. Закинусь каким-нибудь обезболивающим, а потом все само рассосется.

— Доброе утро, Александр Юрьевич! — раздается у меня за спиной уже почти привычное карканье.

И тут мне что-то стреляет в голову и напоминает о том, что не очень-то вежливо общаться с женщиной, стоя к ней крупом. Оборачиваюсь и едва не слепну от новой вспышки боли. А заодно понимаю, что ностальгия не для меня. Собственно, как и танцы.

— Александр Юрьевич, ваш завтрак готов, — немного хмурясь, сообщает мне горничная.

— Что на этот раз? Творог, гречка? Или, может быть, смузи? Ладно, без разницы. Я уже привык без него.

Горничная поджимает губы, как будто и правда рассчитывала, что сегодня я наконец соблазнюсь. Не обращая внимания на ее капризы, осматриваюсь в поисках своей обуви. Теперь-то, с новым витком боли в спине, я понимаю, что в первую очередь думать нужно о себе.

— Александр Юрьевич, — холодно звучит ее голос, — вы забыли застегнуть рубашку.

— Ничего я не забыл. Это я закаляюсь.

Пытаюсь наклониться, чтобы обуться, и боль с садистским удовольствием опять меня скручивает.

— Александр Юрьевич…

— Не сейчас.

Я пытаюсь отдышаться и навести резкость, чтобы попасть в обувь с разгона и с первой попытки. Присматриваюсь к тапочкам: размер большой, растоптанные. Только не могу припомнить: это мои или нет? Оборачиваться и сверять стопы не хочется. Никаких лишних движений. Хорошо, если не мои — отберут.

— Александр Юрьевич…

— Не сейчас, говорю же!

— Александр Юрьевич, я вас никуда не пущу!

А, ну понятно, значит, чужие. А я как раз попадаю одной ногой в тапку. Сбрасываю его, хотя за такую зарплату могла бы потом купить себе десять пар. Одну, да еще растоптанную, для меня пожалела! Это я добрый болван — столько мяса позволяю ей переводить каждое утро, а ведь мог потихоньку откладывать на обувную империю.

— Я же говорю: вы никуда не пойдете! — настойчиво повторяет горничная.

И тут я совершаю вторую ошибку за день: от удивления опять поворачиваюсь и получаю новый удар по ребрам и позвоночнику. А самое поразительное, что перед глазами появляются не искры и не пелена, а страницы контрактов, на которых отчетливо видно: «Маргарита Аркадьевна» и «Емеля» — и жирным шрифтом, красивым курсивом выведено самое главное: «Расторгнут».

Замечтавшись, упускаю момент, когда эта парочка оказывается возле меня. Маргарита Аркадьевна ловко закидывает себе на плечо мою левую руку. Емеля проделывает такой же трюк с правой. Не поминай черта всуе… Вспомнил про старшину, теперь у меня ощущение, что дом кто-то атаковал, а эти двое собираются тащить на себе раненого командира.

И главное, усердствуют так, пытаясь меня сдвинуть с места. Одна поджимает губы так сильно, что они белеют. Но тут ладно, не придираюсь — главное, что на них нет морковной помады. Хуже то, что с другой стороны мне активно пыхтят куда-то в область подмышки.

— Слушайте, — говорю я, вдоволь налюбовавшись макушками. — А мы далеко собрались?

— В кровать, — голосом палача выдает Маргарита Аркадьевна.

Если бы это предложила мне прошлая горничная, я уже спешил бы по ступенькам. А так…

— Втроем? Думаю, нам будет там тесно.

Я убираю руки с их плеч, и оба облегченно выдыхают. Но Маргарита Аркадьевна воинственности не теряет.

— Если вы не хотите, чтобы вас несли на руках пожилая женщина и еще не окрепший молодой человек, пожалуйста, вернитесь в постель сами.

В представлении горничной еще ярче видно, как круто я подбираю себе персонал. К счастью, с работниками в конторе обстоит все иначе, иначе я бы уже сам у кого-то прислуживал.

— Все сам, — вздыхаю я, глядя на этих двоих. — Уже вторую неделю все сам. До чего докатился!

— Мне кажется, — подает голос Емеля, — Александр Юрьевич все-таки настаивает на том, чтобы его на второй этаж подвезли.

— Договоришься ты у меня, — ворчу я, отчего он мгновенно тушуется, а его лицо меняет окраску.

Наверное, потому его так и рекомендовала Маргарита Аркадьевна, что он как символ правильного питания — худой, злой, вечно голодный и часто зеленый. Последний пункт, правда, срабатывает, только если я в доме.

— Александр Юрьевич… — заводит прежнюю песню горничная.

— Я вот понять не могу, — почти что взрываюсь, — на кой черт вы так настойчиво пытаетесь затащить меня в комнату? Ничего приятного там не ждет ни вас, ни меня.

Она поправляет воротник строгого платья и рапортует, как генералу:

— Хочу, чтобы вы прилегли. Вам нужно растереть спину. Судя по всему, вы ее потянули. Хотя для более точного диагноза я рекомендовала бы вам вызвать на дом врача.

— Только если он придет с медсестрой.

— Я расцениваю это как согласие, Александр Юрьевич. Поэтому… — Она делает жест рукой в сторону лестницы, и теперь я чувствую себя пленником, которого ведут на расстрел.

«Интересно, — думаю, пока ползу вверх, — может, сегодня день ВДВ? Ну или другая известная дата, о которой стыдно забыть, и потому подсознание целое утро подкидывает мне эти ассоциации на военную тему?»

— Еще шаг, — раздается сзади команда. — Еще один — ну же!

То, что Маргарита Аркадьевна идет позади, — хорошо, держит в тонусе. Все же упасть на женщину я не смогу, буду и дальше пыхтеть. Но какого черта мне в спину дышит всклокоченный?

— Емеля, если тебе нечем заняться и хочется досмотреть это Коперфильд-шоу, лучше встречай наверху, — буркаю я. — Будешь махать приветственными флажками!

— Я Есений!

— Не беси меня, Евграфий. А то я решу, что страдаю деменцией, перечитаю контракт, чтобы проверить, и как знать, может, захочу там что-то подкорректировать.

Он тут же взлетает вверх, чем бесит меня еще больше. А я, стиснув зубы, ползу под предводительством горничной и стараюсь на него не смотреть.

Кое-как доковыляв до комнаты, получаю награду — таблетку, которая должна быстро помочь. И даже водичку мне подают, ту самую, до которой я не мог дотянуться. Пью жадно, много, и уже от этого становится легче.

— Вот видите, — торжествующе говорит Маргарита Аркадьевна. — Вы уже полюбили воду без газа!

— Я просто пытаюсь протолкнуть таблетку побыстрей и подальше.

Радуюсь своей предусмотрительности — рубашку не застегнул, и поэтому она так легко задирается. Снять тоже можно, но это лишние движения.

— Полежите минутку, — предлагает мне горничная, — я схожу за мазью. Она вас быстро на ноги поставит! Но врача я тоже вызову, не надейтесь!

Я лежу. Боли нет. Я согласен на все. Перед глазами лежит мой смартфон, благосклонно скидываю звонки. Раз так активно трезвонят — значит, уже напортачили. Пусть отдохнут, пока я тут при смерти. Оживу — разберусь.

— Ну вот и все, я сейчас…

Даже карканье горничной кажется милым. Помогает сосредоточиться, например, потому, что ты не заслушиваешься. Сирена из нее так себе, но кто бы подумал, что выйдет такая заботливая сестра милосердия.

Осторожно так водит ладонями по спине, со знанием дела. Расслабляет. Закрываю глаза и неохотно открываю один, когда опять звонит мой смартфон. Правда, он уже не у меня на подушке, кто-то убрал его в сторону.

— Емеля…

Щелкнув пальцами, получаю смартфон. Принимаю вызов. А потом меня осеняет. На руке, которая мне подала телефон, ногти были накрашенными! Резко обернувшись, вижу, что горничная стоит чуть поодаль и держит в руках баночку с кремом, а надо мной склонился Емеля. И он-то и растирает меня так старательно.

— Не переживайте, Александр Юрьевич, — тараторит он, встретив мой взгляд. — Я буду с вами осторожен. Боли не будет! Я умею, я знаю. Вот так, когда я прикасаюсь, не больно же?

Я резко выдыхаю.

Считаю до десяти.

Не помогает, даже когда дохожу до тридцатника.

— Вообще, — говорит Емеля, активно разминая меня, — все, кому я делал это до вас, были в восторге. Говорят, у меня талант. А вам как? Вам нравится?

Счет подползает к полтиннику.

— Слушай, я думал, уже все прошло, — слышится голос Ярова в трубке. — А у тебя там что, гей-парад продолжается?

— Тебе-то какое дело? — ворчу я, сбившись со счета. — Я тебя приглашал — ты день открытия пропустил.

— А, — тянет понятливо Яров, — то есть зрители уже разошлись, остались только участники?

— Вот так, Александр Юрьевич, — пыхтит у меня над головой Емеля. — Расслабьтесь, так вам сразу станет чуточку легче.

Я дергаю плечом, чтобы он оставил меня в покое, но горничный принимает это за предложение намазать кремом и там. А запах у крема, кстати, такой, что чай Луки отдыхает. Наверное, мне все же становится легче, если я обращаю на это внимание.

— Ага, еще здесь… — тарахтит он. — Или мне опуститься руками чуть ниже?

— Свободен.

— Но я ведь еще не…

— Мне стало легче!

Я делаю попытку развернуться и слышу, как хлопает дверь.

— Жестокий, — журит меня Яров, который, оказывается, не прервал связь, а все это время прислушивался. — Самому стало легче, а пареньку теперь мучайся.

Услышав какой-то звук, кошусь в сторону. Маргарита Аркадьевна закрывает баночку с кремом и неторопливо выходит из комнаты.

— Отдыхайте, — распоряжается она, прежде чем выйти. — Вам нужно набраться сил.

— А что у тебя там случилось? — интересуется Яров.

— Если ты такой любопытный и тебя настолько интересует моя личная жизнь, установил бы прослушку, а так долго рассказывать.

— Личная жизнь? То есть ты все-таки не зря до глубоких дыр стер с брюнеткой паркет в ресторане?

— Тебе-то кто уже наплел?

— Ты не поверишь, но есть все-таки люди, которые любят поговорить. Не все объясняются в танце. Ну и кто она?

— Морочь голову своим подчиненным, которые, идя к тебе в кабинет, надеются, что ты не в курсе их косяка, и пытаются что-то придумать. Ты уже наверняка знаешь, кто она.

— Верно, перепутал вопрос. Ну и как она?

Понятия не имею, но вряд ли в таком же разобранном состоянии. Молодая, да и анестезию из шампанского я ей обеспечил. Я дергаю машинально плечом, и невольно вырывается стон.

— Даже так, — понимает по-своему Яров. — Настолько понравилась. На других женщин у тебя никогда не было такой яркой реакции.

— Это я еще сдерживаюсь, — отвечаю, стиснув зубы, и переворачиваясь на бок.

— Со мной ладно. Это даже правильно. Но, надеюсь, ей-то ты показал, на что способен?

— Да. Открыл для нее зубами бутылку шампанского. Слушай, Яров, я занят. Так что, если ты звонишь только из-за этого, буду рад попрощаться.

— Вообще, я звоню, потому что один мой знакомый ищет толкового юриста, который представлял бы его интересы. Но раз ты так занят… И потом, с учетом твоего нового хобби, понятно, что тебе для него нужно теперь выделить время. Все понимаю. Поддерживаю. Нельзя прятать таланты. Тренируйся.

Я покладисто киваю. Ну а с чем спорить? Толковые юристы у нас. Таланты у нас.

— Я посоветую ему обратиться в «Маргус и Ко».

Даже когда Яров называет компанию, которая уже много лет пыжится, пытаясь доказать, что может составить нам конкуренцию, я спокойно лежу. Мы не бегаем за клиентами, это они ищут нас. Поэтому, если один не дойдет, я просто ему посочувствую. И как знать, возможно, своим бездействием я сделаю доброе дело? Может, как раз этот клиент поможет «Маргус и Ко» продержаться еще чуть-чуть на плаву?

— Японцы, правда, не очень любят работать с непроверенными партнерами, но Таканохаши Ямоди уже настолько давно вывел свою корпорацию на международный уровень, что может опустить эти условности.

Международный уровень? Японская корпорация? Нет, три минуты бездействия — и хватит с меня доброты.

— Нет, знаешь, это как-то не очень гостеприимно, да и честь страны под угрозой, — говорю я. — Пусть твой знакомый приходит. Я его лично приму.

— Он будет польщен, узнав, что ты ради него отменил такую важную тренировку. Кстати, у них практикуется знакомство через посредника, так что я тоже приду. Сейчас сброшу название корпорации и имя владельца, чтобы ты успел зазубрить. Позже согласуем удобное время.

Едва он отключается, открывается дверь.

— Здравствуйте, — говорит сухонький мужчина с бородкой и неопределенного возраста. — Меня пригласила Маргарита Аркадьевна. Сказала, что это срочно, и я бросил все свои дела и сразу к вам. Я массажист-реаниматолог.

— Реабилитолог, — поправляю на автомате и переворачиваюсь в исходное положение, на живот.

— Нет, именно реаниматолог. Это моя основная профессия. Массажистом я подрабатываю.

И вот мне бы сразу насторожиться…

А я только спустя час, уже основательно им измочаленный, понимаю, в чем был подвох. Если до его прихода я еще хоть как-то мог двигаться, то теперь он бодр и весел, а я с трудом даже ворочаю языком.

— Я понял, почему вы подрабатываете массажистом, — говорю ему на прощание. — Обеспечиваете себя клиентами для дальнейшей реанимации.

И отключаюсь.

Мгновенно.

Чтобы увидеть во сне отборную чушь: отполированный до блеска паркет, пары, которые кружат по нему под музыку вальса. Я внимательно наблюдаю, как будто пытаюсь кого-то увидеть, рассмотреть среди них.

А потом отвлекаюсь на белое платье, мелькнувшее рядом со мной. Оно как-то уж слишком похоже на свадебное. А хозяйка этого платья как-то уж слишком близко ко мне.

— Мне сказали, — шепчет она, обхватывая меня со спины, — ты интересовался, как я?

— Сейчас, — отвечаю я ей, — меня очень интересует: бывают ли сглазы по телефону?

Она смеется.

А меня слепит свет.

Он такой яркий, что начинают болеть глаза. Я закрываю их. Всего на секунду. А когда открываю…

— Ежики-матрешки! — рявкаю я, увидев, как надо мной нависает лицо Емели.

— Доброе утро. Рад, что вам уже значительно лучше, — резко зеленея, выдавливает он и кричит в сторону двери. — Маргарита Аркадьевна, несите бульон!

— Тебя бы в пару к реаниматологу, — говорю я, медленно поднимаясь. — Одной фразой почти убил весь эффект моего чудесного исцеления.

Времени спорить и что-то доказывать нет, и так черт знает, сколько проспал. Сбрасываю секретарше сообщение, чтобы к моему визиту нарыли все по японцам, с которыми мы будем работать. Пусть подготовятся, пока я приеду. У нас и так мало времени — всего один день. А я предпочитаю собрать максимум информации.

Взгляд цепляется за дату.

— Вторник?! — не верю глазам и смотрю на Емелю. — А где понедельник?!

— В понедельник, — благоразумно пятясь к двери, говорит он, — вы предпочли отлежаться. И смею заметить, это был правильный выбор.

— Твою ж…

У нас нет на подготовку и дня.