Глава 12

— Если тебе что-то понадобится, сразу же зови меня, — заглядывает в ванную комнату нашей с дочерью спальни Адону, ухмыльнувшись и сверкнув белыми зубами.

Я расставляю зубные щётки, стараясь унять бешеное сердцебиение. Жить мы с дочкой будем вместе. Не то, чтобы я очень боюсь, что Каролинка самоубьётся в отдельной комнате, просто так у меня будет меньше шансов остаться в спальне одной. Что-то я не доверяю этому огромному, крепкому мужику с чёрными глазами. Да и, выпив задорного золотистого напитка из бара на первом этаже, он стал смотреть на меня как на только что испёченную булочку, щедро посыпанную сахарной пудрой.

— Надо было полотенце спрятать и гель для душа убрать, — обольстительно шепчет Адону, и у меня в животе скручивается сладкий узел, — тогда бы ты разделась, залезла под душ, а потом тебе пришлось бы позвать меня.

— Ирину мне пришлось бы позвать, — вздрагиваю, ощущая его присутствие за своей спиной, очень близко, — мне пришлось бы позвать твою домработницу, Валерий Германович. Она бы мне выдала и полотенце, и гель, и фен. — Пытаюсь ускользнуть, оказавшись в западне между его крепким, слегка подвыпившим телом и дизайнерской мойкой из дорогущего фарфора.

— Ты так сказочно пахнешь, Маш. — По-звериному втягивает аромат моих волос.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Утопая в блестящих карих глазах. — Внимательный джентльмен, Валера, всегда заранее предупреждает леди о том, что сейчас будет секс. А настоящая леди всегда успеет уйти и не станет мешать джентльмену.

— Машенька, я с тобой так много смеюсь. Ты невероятная.

О господи. Растекаюсь лужицей расплавленного золота. Адону хохочет, запрокинув голову. А я отодвигаю его в сторону, возвращаясь к дочке в комнату. Кто бы оценил мой подвиг, зная, чего мне это стоит.

Слишком велик соблазн обернуться и прижаться к его губам. Обнять, запустить пальцы в волосы, ласкать и трогать. Его грудь в белой рубашке выглядит такой каменной. Мне бы только провести по ней рукой. Я, конечно же, хочу его. Мурашки табунами по коже бегают. Но мне кажется это неуместным, и я не уверена насчёт Тони. Как- то много в этой истории недосказанности.

Мне неловко от такой активности с его стороны. Это что такое вообще? Что у трезвого Адону на уме известно только чёрту, а у пьяного всё вывалилось на язык? В каждой шутке есть доля шутки? Или в подпитии ему срочно нужна женщина?

Есть же такие темпераментные мужчины. Смуглый кареглазый брюнет Адону наверняка из таких. О нет, от этих мыслей лучше держаться подальше. Стоит замешкаться и моргнуть лишний раз фарами, как я тут же окажусь распластанной на постели. Непостоянная Маша: то хотела целоваться у шкафа, то теперь боится поцелуя и всего за ним последующего.

Отхожу к окну, непроизвольно хватаюсь за штору, пытаясь устоять на ногах. Этот крупный, красивый мужчина смотрит на меня как сытая кошка на замученную до полусмерти мышь. И глаза говорят: «Вот сейчас я тебя и «скушаю» до долгого и пульсирующего кайфа внизу живота».

Мотнув головой, словно телёнок, пытающийся увернуться от назойливого слепня, я воспитываю в себе праведность и терпение. Я не такая смелая, как моя подруга Оля со своим учителем. Я стесняюсь. Мне нужен мой мужчина, обезумевший от меня и влюблённый до одури. На меньшее, особенно с Адону, я не согласна. Но его жаркий взгляд заставляет трепетать, и я мусолю нижнюю губу как героиня пошленького романа.

Адону смотрит на меня не так как раньше. Да уж, можно было и не спрашивать про них с Антониной, и так понятно.

Каролинка скачет на кровати, очевидно, продавливая матрас, Адону замечание ей не делает, ему всё равно, он новый купит. А я, красная, как глаза кролика-альбиноса, не могу подобрать слова, чтобы угомонить дочурку.

Гляделки затягиваются. Мы с Адону пялимся друг на друга. Я мну штору, Каро визжит, но при этом забавно зевает, Адону улыбается.

— Ну ладно, устраивайтесь, — кивает, не сводя с меня глаз, и наконец-то уходит.

Почему наконец-то? Потому что ещё чуть-чуть, и я запрыгну ему на руки. Слегка охмелевший и расслабленный, как сейчас, он более открытый и более весёлый, и эта сторона его характера мне тоже очень нравится.

А что мне в нём не нравится?

Когда дверь за мужчиной закрывается, я строго командую Каролине идти мыться и готовиться ко сну. Уложив девочку, сама захожу в душевую кабинку. Закрыв глаза и разомлев от горячей воды, непроизвольно жмурюсь, стараясь отогнать образы того, как ко мне в душ входит Адону, как он гладит меня, как проводит рукой по талии и бёдрам…

Высушив волосы полотенцем, надеваю длинную белую сорочку на бретельках. Залезаю под одеяло рядом со спящей дочкой и, обняв подушку руками, пытаюсь уснуть.

Кручусь в течение долгого времени. В животе начинает урчать, будто кто-то вживил туда маленький пропеллер. Сейчас бы горячего молока с печеньем. Не выдержав, ступаю голыми ступнями на пол. Вообще-то дом у Адону тёплый. Полы сплошь с подогревом. Но, когда я выглядываю из комнаты и замечаю, как из спальни в другом конце коридора — по злому року судьбы, не иначе! — в это же самое время, прижав телефон к уху, выходит голый по пояс хозяин дома, моё тело покрывается гусиной кожей. Под потолком горят лампочки. Мне всё прекрасно видно.

Надо бы немедленно вернуться обратно в свою спальню. Но я застываю статуей, прислушиваясь к себе и к сумасшедшему ритму сердца. Такой простой и домашний Адону в низко сползших хлопковых спортивных штанах — великолепен.

Отвернись, дура, сейчас же спрячься обратно в свою норку, глупая мохнатая куница. Но взгляд не слушается и сам собой стекает по бронзовой коже, литым мышцам груди, рельефному животу и тонкой дорожке жёстких курчавых волос.

Адону давно отключил звонок и тоже смотрит на меня. Горячо, долго, мучительно. Нас разделяют коридор и куча условностей. Мои тараканы и его непонятные отношения с Антониной. И в этом жарком обмене взглядами я совсем забываю, что не так чтобы очень одета. На мне лишь тонкая сорочка, струящаяся по телу. Она не шелковая: сшита из белого хлопка, со скромными кружавчиками на груди и бретелях, но всё равно не стоит разгуливать в ней перед мужчинами.

— Если ты продолжишь стоять вот так — напротив света, — хрипит Адону, — я точно сойду с ума. Потому что хорошо вижу контуры твоей соблазнительной фигуры, красавица.

И это спустя всего несколько часов, как мы к нему переехали. Что же будет дальше?

* * *

— Если ты продолжишь стоять вот так — напротив света, — хрипит Адону, — я точно сойду с ума. Потому что хорошо вижу контуры твоей соблазнительной фигуры, красавица.

Смутившись, я убираю волосы за уши. Ну вот, с разными парнями из тиндера я прям геройка, а с ним теряюсь так, что язык становится мягким и непослушным. Пытаюсь восстановить свои мыслительные и болтательные функции. И если в наличии первых в моей голове можно всерьёз сомневаться(опыт говорит сам за себя), то вторые точно всегда были в избытке. Куда только всё подевалось? Железный волшебник Адону постарался, блин. Не успеваю хоть как-то наладить коммуникацию, когда за моей спиной раздается телефонный звонок, и я, испугавшись, что музыка разбудит Каролинку, мечусь в комнату, хватаю аппарат и в коридоре беру трубку. И это оказывается… Ёшки-матрешки, это звонит Олег.

Телефон так орёт! Просто на весь дом! И вместо того, чтобы просто проигнорировать звонок или скинуть, я машинально поднимаю трубку, принимая вызов и называя абонента по имени. Зато становится тихо. Адону выпрямляется, меняя позу, как будто становясь агрессивнее. Улыбка тут же слетает с его лица.

Что Олегу нужно в столь поздний час? В комнату уйти я не могу, там Каролинка, поэтому пробегаю мимо Адону и спускаюсь вниз, на кухню.

Олег что-то говорит, но я не понимаю. Похоже, я его сильно зацепила, потому что он щебечет, словно деревенская ласточка во время постройки гнезда из ломаных веточек. Он уговаривает встретиться и утверждает, что прощает меня за того бородатого мужика.

А бородатый мужик даже близко не планирует соблюдать приличия (как сделал бы любой нормальный человек): уйти и не подслушивать чужой разговор.

Я торможу возле кухонного стола. А он обходит и становится передо мной, опираясь плечом о холодильник и властно скрещивая руки на груди. Это сильнее меня, он сейчас такой здоровый и строгий мужик, что Олежу я почти не слушаю. Раз за разом утыкаюсь в статную полуголую фигуру, беспомощно лаская взглядом крепкие мышцы рук, которые в такой позе прорисовываются особенно сильно.

И Адону не отстаёт. Хмельной взгляд скользит по моим губам, сползая ниже.

Я отворачиваюсь, потому что не в силах говорить с одним, разглядывая другого. Что там Олежа говорит?

— Ещё одно свидание? — повторяю я за ним, как бы уточняя.

Правда неспециально. Просто, когда голый по пояс Железный, снова обходит вокруг и становится передо мной, опершись о столешницу рукой, я опять не могу разговаривать.

Ну почему он такой мужественный, такой загорелый и сильный? Я таких мужчин вообще никогда не видела. Он и вправду железный. Но, вспоминая его отношение к моей дочери, как он заботился о нас, я снова кусаю нижнюю губу. Он как мраморная твердая скульптура снаружи и мягкое уютное пуховое одеяло внутри.

— Когда? Что? Когда, Олег? — переспрашиваю я, очевидно, снова пропустив ещё часть разговора.

Глаза в глаза, в полумраке кухни. Практически раздетые, наедине, в огромном доме…

— Ну хватит уже. — Забирает у меня телефон Адону и жмёт “отбой”.

Безапелляционно кладет мобильник на стол и шагает ко мне, заставляя отступить к кухонному столу.

— Я думал, что я неревнивый. Отродясь никого не ревновал, нянечка. А сейчас с трудом удержался, чтобы этот твой телефон об стенку не долбануть.

Прижимаюсь к столу и истерично, в десятый раз подряд, убираю волосы за уши.

— Почему ты не добавила его в чёрный список?

— Кого?

— Коня в пальто, — как-то зло усмехается Адону, резко подхватывая меня под мышки, и как маленькую усаживая на стол.

Я беспомощно охаю, хлопая ресницами. Будь он абсолютно трезвым, он бы никогда в жизни не признался в ревности и не зашёл бы так далеко. Я уверена.

Поставив руки с двух сторон от моего тела, Валера приближается ко мне. Теперь мы с ним одного роста. Так-то он гораздо выше. Взгляд у него такой, будто он вообще ничего не соображает: стеклянный, звериный, неистовый.

Адону тянется к моему лицу, а я только и слышу своё беснующееся в груди сердце. Тук-тук-тук, тук-тук- тук: ненормальный рваный, болезненный звук. Грешная страсть.

Валера трётся носом о мой нос. А я не двигаюсь, застыв, окаменев и размякнув одновременно. Я едва дышу, пьянея от этой странной, но дико горячей ласки, словно меня разом сковало столбняком и церебральным параличом. Ещё одно соблазнительно-чувственное прикосновение носом к моему носу…

И Адону медленно и томительно-сладко накрывает мой рот своим. Как бы пробуя на вкус. И я не могу поверить в своё счастье. Делаю судорожный вздох. Действует аккуратно, а потом — как будто он распробовал мой вкус — его торкает. И у Валеры срывает предохранители.

Он кладёт свою крупную ладонь на мою талию, вдавливая в свою грудь, вклиниваясь между моих ног, и целует: напористо, жадно, как последний раз в жизни.

Мамочки… Его вкусные мужские губы — это сказка наяву! Такие твердые, гладкие и упругие, напоминающие божественный вкус забродившего виноградного сока и немного холодные, сохранившие капли другого, более крепкого напитка.

Они манят меня к себе своей загадочностью, своей жёсткостью, они слегка приоткрывают себя, предлагая проникнуть внутрь — не просто внутрь себя, но в тайную сущность этого потрясающего мужчины!

И чем дальше, тем больше этого невыносимого, дикого обещания страсти! Мне стоит лишь слегка прикоснуться к ним — и все границы рушатся. Какая разница, что будет потом, если с ним так сладко целоваться, что невозможно осознать реальность?

Я дурею и не могу понять: это сон или реальность?

Мне не вырваться! Горячие, мужские губы растапливают меня, впитывая в себя, пропуская в свою кровь, в свою душу. И мы оба, опьяненные безумной страстью, сливаемся ещё теснее. Оба стонем, чтобы поделиться друг с другом этим удивительным кайфом!

Адону целует нагло, настырно, проникая языком в мой рот, прихватывая за затылок, слепив наши тела до невозможности, так, что я чувствую всю его твердость с ног до головы. И наше слияние уже невозможно разорвать, у нас остается только одно желание — пойти дальше… В запретное, в жаркое, в страстное… Получить друг друга полностью. Соединиться.

Не позволяя отклониться, Адону шарит по моей спине, задрав ночную рубашку. Хрипит мне в рот, продолжая борьбу языков и жара раскаленных губ.

И, видит бог, я уже не смогла бы остановиться. Потому что он больше не спрашивает, не даёт мне вздохнуть. Он делает, что хочет. И, жадно посасывая нижнюю губу, кусает, крепко обнимая второй рукой за шею.

Я не смогла бы… Если бы не Каролинка.

— Мама!

Заплаканное детское лицо на втором этаже заставляет меня оттолкнуть от себя разгоряченного мужчину. И он реагирует мгновенно, понимает, что это важно. Скрипнув зубами, берёт себя в руки и тут же отходит. Хотя дышит так, что впору вызывать пожарных. Отворачивается, кивает, жмурится. И хорошо, что мы не включили свет, потому что наверху он горит, а в кухне внизу — нет. Здесь темно, и ей видны только наши силуэты.

— Что такое, маленькая моя? — Спрыгиваю со стола и бегом поднимаюсь по ступенькам наверх. — Ты чего плачешь?

— Я поснулась, а тебя нет, я очень испугалась.

— Всё хорошо, милая. — Подхватываю её на руки и несу в спальню, она обнимает меня.

И я в последний раз смотрю вниз, на кухню.

Адону стоит спиной к нам, опершись о стол и опустив голову. Хозяин дома дышит глубоко и часто, аж плечи ходуном ходят, словно он старается не сдохнуть и как следует набраться воздуха.

И вот это наш первый совместный вечер в его доме. С ума сойти.